Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Клянусь, я честно ненавидел! Клянусь, я искренно любил!

      — Господин Джонс… Господин Джонс, с вами все в порядке? Мы приехали, — Альфред не без труда оторвал взгляд от маленькой чёрной букашки, в испуге бьющейся об окно.       Приехали. Зачем он вообще согласился на эту авантюру? Американец не мог отрицать, что, возможно, всё же нуждается в помощи… психиатрического характера, но общение с психиатром, психологом, человеком, американцем… неважно — будто общение с самим собой. Страна всегда знает реакцию своих людей. Реакцию на свои поступки, поступки правительства, армии. На все их проступки и преступления. Все это заложено на подсознательном уровне, где-то в глубине, но в отличие от совести это чувство никогда не дремлет.       В итоге же всегда одно. Что бы доктор не говорил, как бы не успокаивал, какие бы речи о причинах поступков Альфреда не воспевал — внутри каждый раз был холод. Кому-то было просто плевать, кому-то наоборот, но все как один после непродолжительного сеанса хотели или ударить собственную нацию, или сходить проблеваться и только потом ударить. Их счастье, что никто из них так и не решился на это.       Проблема всегда же была на поверхности — каждый псевдоумный лекарь с солидной бородой, морщинами и сединой, тронувшей как минимум каждый волос, считал себя опытным, знающим, тем, кто может хоть что-то подсказать юному на вид Джонсу, и каждый раз, начиная свое «Голубчик…», они не надеялись услышать колоссальнейшую по своей величине и откровенности волну покаяний.       Сначала была радость. Радость, что тебя выслушают, возможно подскажут. Радость, что заплатят за помощь одному лишь пареньку такую кучу денег, что правнуки ещё в шелках ходить будут. Потом было опасение. Каждый рассказ как новый виток все глубже и глубже холодом пробирался под кожу. Виток за витком, виток за витком… и вот последняя стадия — Ужас. Ужас перед обыкновенным мальчишкой, недоростком перечитавшим Кинга и Лавкрафта, таким же как и тысячи других подростков с очень буйной фантазией…        Джонс резким движением схватил отчаявшееся уже выбраться из прозрачной тюрьмы насекомое.       — Ну что ты? Тихо. Сейчас я тебе помогу, — Альфред никогда терпеть не мог насекомых, мерзкие ползучие, жужжащие твари. Отвратно. — Какой же ты слабый.       Американец поднес трепыхающуюся мушку поближе к лицу, рассматривая, как отчаянно пытается вырваться из стальной хватки насекомое.       Первое крылышко держалось так крепко, что целым оторвать его не получилось, второе же пошло легче. Муха как обезумевшая вращала головой и дергала всеми лапками одновременно, Альфред лишь усмехнулся:       — Слабый, никчемный, бесполезный… Я дарю тебе свободу. Лети, — американец распахнул ладонь, отпуская муху. — Лети! Не хочешь? Как хочешь.       Водитель заметно вздрогнул и поморщился, краем глаза наблюдая, как несчастное насекомое размазывают о кожаное сидение. — Джо, куда идти-то? — услышав своё имя мужчина встрепенулся, выныривая из глубоких размышлений о безвинно убитой мухе. — А, да. Я вас провожу…

***

      Альфред зашёл без стука. Не было такой привычки, ведь чем неожиданней заходишь, тем больше узнаешь… Джонс стиснул зубы и кулаки от нахлынувших воспоминаний и, не обращая абсолютно никакого внимания на судорожную суету врача, по-хозяйски уселся в удобное на вид кресло. Надо же. Променял его, Америку, на жалкую дикарку.       — Аль-альфред Джо-джонс? — американец поморщился. Сильный акцент и заикание врача не навевали доверия, подкатившая к кончику языка злоба кислотой разлилась по рту.       — Я. Вы не из Америки, — Джонс, настороженно прищурясь, не спросил, констатировал факт. — Откуда.       — Кхм. Аделард. Приятно познакомиться, — психолог, больше напоминавший отшельника или бродягу, какие огромными толпами собираются к югу от штатов, нервно помялся, теребя уголком выступающую дырку на собственной заляпанной чем-то темным робе, но все же сел, прячась за стол и будто отгораживаясь. — Я из Германии. А вы?       Америка вздернул брови, удивившись, что правительство не поведало Аделарду о том, с кем именно он должен будет беседовать, но этот затхлый мужичок, будто в насмешку над неподдельным удивлением Америки, вдруг заколотил себя в лоб, повторяя какие-то мантры, а потом, резко вскинув голову, выдал:       — Точно! Не напоминайте! Вы и есть Америка. Удивительно! — Джонс осторожно покосился в сторону двери, размышляя на тему того, как сильно его будут ругать, если он прибьет психотерапевта, когда тот нападет на него.       Вдруг на глаза опустилась что-то мягкое, скользящее, пахнущее сеном и травами.       — Тише. Тише, — врач осторожно надавил на плечо американцу, усаживая того обратно. — Это всего лишь повязка, с ней будет проще. Если хочешь, можешь называть её мистер Гжегош. Мистер Гжегош хорош в помощи, да?       Немец сложил дряхлую на вид тряпку на манер игрушки-носка и, зажав одной рукой нос, зашепелявил и закартавил одновременно:       — Привет, Фредди! Я мистер Гжегош! Давай будем дружи-и-и… — Джонс резко схватил Аделарда за держащую тряпку руку, Фредди не нравилась эта кукла. — Ай-ай! Фредди, перестань! Отпусти! Не видишь, Ване больно!       Америка почувствовал, как сердце пропустило пару ударов и голова, будто налившаяся холодной тяжестью, резко качнулась. Практически мгновенно разжимая пальцы, он испуганно поднял взгляд на потирающего запястье врача.       — Что… — пришлось пару раз сглотнуть, чтобы сипота ушла. — Что вы сказали?       — Что я сказал? — врач заинтересованно склонил голову набок. — Гжегош, ты слышал, чтобы я что-нибудь говорил? Ай!       Фред, вскочив, схватил Аделарда за горло, поднимая невысокого мужичка так, что теперь не Джонс смотрел на него сверху вниз, а наоборот.       — Ты сказал, что…! — Америка усилил хватку. Говорить удавалось с трудом, будто душил не он, а его. — Про Ивана!       — Я сказал… Что… — американец ослабил хватку, пальцы все ещё сжимали тонкую шею, но теперь, имея опору под ногами, Аделард мог сделать хотя бы пару глотков воздуха. — Что… Мне больно.       Америка поморщился и отдернул руку, возвращая мужчине доступ к кислороду. Воспользовавшись замешательством врача, Фред пересёк комнату, намеренный сейчас же отправиться домой, но дверь оказалась заперта.       — Эт-это н-не я, — заметив взгляд подопечного, психиатр поднял руки в оборонительном жесте. — Эт-это твоё нач-начальство.       — Зачем? — американца раздражали заикание и дерганья мужчины. Он был похож на недавно убитую Джонсом муху — одеть на него очки побольше и вообще не отличишь.       — Они считают, что тебе необходима помощь специалиста, — пропустив саркастический взгляд, брошенный в свою сторону, врач встал, продолжая: — А мы с мистером Гжегошем — лучшие специалисты в этом! Ну так что, друзья?       Альфред чувствовал себя последним аутистом, пожимая руку игрушке из старой портянки.

***

      Иван чувствовал, как мир вокруг с каждой секундой все сильнее и сильнее раскручивается, то затягивая, скручивая, сжимая русского как пружину, то с космической скоростью выбрасывая на свою периферию, размазывая тонким слоем по каждому предмету в комнате. Слова президента сами собой дробились на отдельные слоги и буквы, а потом собирались в причудливые образы прямо в голове, выталкивая каждую даже самую ничтожную мысль по ходу этого удивительного действа.       — Иван, — Брагинский, увлеченный сдерживанием рвотных позывов, вызванных пируэтами реальности вокруг, не сразу заметил прервавшего свою длинную и монотонную речь президента. — Иван, вынь голову из песка!       — Я здесь, — русский поморщился: повышенный тон горячей плетью ударил по воздуху, погоняя и раскручивая, — и все прекрасно слышу, ни к чему кричать на меня.       — Кого ты слышишь? Вазу или пол? Ты, что, мало в прошлый раз получил? Повтори, что я сказал, — Иван прикрыл глаза, по привычке прижимая подбородок, будто прячась за шарф, который он, кстати, так и не смог отыскать после пробуждения в бывшем Доме Советов. Русский не мог сказать точно, какой по счёту была истерика босса по поводу эмм… не очень хорошей ситуации, произошедшей на играх. Может пятой, может двенадцатой. Он всегда переставал слушать после многозначительного «Иван!».       — Правило номер один: не отходить от Бориса… — слова, до этого разлетевшиеся и неким ветром смешанные сейчас, собирались в постулаты, данные Ивану как подобие правил по выживанию при встрече с Альфредом Джонсом — избивающим младенцев Иродом. — Правило номер тридцать семь…       Президент кивнул, жестом останавливая Брагинского, мысли которого как по мановению волшебной палочки тут же рассеялись, замест стройных списков вновь превращаясь в маленький персональный ураганчик непонимания.       — Хорошо, убедил, — Владимир поджал губы и свёл брови на переносице, но от явно готовящегося серьёзного разговора по душам русского спасли стук в дверь и следующий за ним девичий смех.       — Пап, ты ещё… — из-за двери показались Людмила и Катерина, жена и младшая дочь босса. Выработанная за сотни лет бытия Империей привычка вставать в присутствии дам не пропала даже сейчас, спустя почти век. Иван подскочил словно ужаленный, кланяясь, как требовали того традиции — в пояс, чем заставил рассмеяться привыкшую уже к некоторым странностям России Людмилу и густо покраснеть Катерину, к слову, смущающуюся от каждого жеста и взгляда Брагинского, чем смешила уже самого русского — не она первая, не она последняя из тех, кто находясь рядом с престолом видел в Иване романтического героя, бравого принца, а иногда и хрупкую принцессу.       — Ох, Ивашка, ну и вид, — женщина подошла к русскому и, аккуратно обхватив его лицо маленькими теплыми ладошками, поцеловала Брагинского в лоб. — Да у него жар! Вова! Опять за своё! Мучаешь мальчика!       Иван, конечно, дурак, но не всегда же мучаться из-за этого. Ноги драматично дрогнули в коленях, но, ухватившись за подлокотник диванчика, русский мужественно устоял.       — Ванюша, Ванюша, осторожно… — Людмила засуетилась вокруг России, заботливо усаживая его, якобы проверяя пульс и мимоходом заговорщицки подмигивая Брагинскому. — Чего ты встал! Врача позови, не видишь, ему плохо!       — Как же, плохо ему… Паяц! — босс, видя, что в этой комнате все, даже жена и дочь, которых он сегодня обещал сводить в ресторан, против него, неспешно начал собирать вещи. — Я ему одно говорю, а он другое делает. Говорю не вступать в конфликты, он в тёмном парке пытается коллегу изнасиловать, говорю лежать смирно — он убегает в лес на…       — Ты ври, да не завирайся! Не было такого! Спал я! Я к нему и пальцем не прикоснулся! — Иван, не заметив лукавой улыбки президента, не на шутку взвился, тем самым окончательно разрушая образ больного и несчастного. — Этот… коллега… Наврал он всё, в общем.       — Ага-ага, конечно. Людочка, Катюша, пошли, я есть хочу жуть. — Владимир взял жену и дочь под локти и практический волоком потащил к двери, на ходу уверяя их, что Ванюшенька — актёр погорелого театра, и врач ему нужен не больше, чем собаке пятая нога.       — Что «ага»? Что «конечно»?! — русский выскочил из кабинета, намереваясь нагнать босса и наконец расставить все точки над i в этой абсолютно идиотской истории с сомнамбулизмом и спермотоксикозом Джонса, в котором почему-то обвинили всё-таки Брагинского, но взгляд наткнулся на спины удаляющихся, полных счастья семейной жизни людей. — Ну и ладно. Иди ты… в ресторан.

***

      — Фредди, а Фредди, ну Фредди-и-и, — Гжегош уже пятнадцать минут сотрясал воздух вокруг американца своим тряпичным ртом, не давая Альфреду ни секунды покоя. Решив, что раз уж его заперли в одной комнате с этим шизофреником, принимающим Америку за мальчишку, поговорить с которым можно только при помощи куклы, Джонс, не вступая в какого-либо рода конфронтации, просто сел и, как принцесса в замке, стал дожидаться, когда же дверь отопрут. Нет, конечно, можно было и по-другому выбраться, но последняя встреча с Бушем-младшим так и намекала — вытвори ещё хоть что-нибудь и тебе, и твоей платиновой карте конец. — Фредди, ну не молчи-и, мы же друзья, поговори со мной!       — О чем? — Аделард, не ожидавший уже добиться ответа от подопечного, на секунду даже опешил, но тут же спохватился.       — Какая у тебя любимая еда? Дай угадаю, кола, да? — Гжегош тихо захихикал, а Америка почувствовал, как диван прогибается под весом врача, которому уже верно надоело, кривляясь, скакать вокруг Джонса.       — Кола не еда, а напиток. Но её я тоже люблю, — Альфред усмехнулся — этот мужик точно не в себе, но, немного подумав, Америка продолжил: — Из еды мне больше всего нравится гамбургер с котлетой слабой прожарки без лука. На втором месте мягкое мороженое с фисташками.       — О, с фисташками? Мистер Гжегош никогда не ел мороженого с фисташками! — не разговаривай сейчас с Альфредом игрушка из тряпки, он бы даже удивился. Ведь все любят, ну или хотя бы раз пробовали мороженое с фисташками! — Альфред, ты же сходишь с Гжегошем поесть мороженого с фисташками?       — Нет. Извини, Гжегош, но сегодня все Макдональдсы уже закрыты, а завтра у меня много дел, — Америка кинул взгляд на, как ему показалось, умоляюще смотрящую на него куклу и опрокинулся на диван всем телом, устав от сидячего положения. — Не смотри так, я правда очень занят. Завтра ещё до рассвета я улетаю в Италию.       — А что за дела? Расскажи, и Гжегош поможет. Мы же друзья, — американец бросил настороженный взгляд в сторону Аделарда, как бы вообще и не участвующего в беседе, размышляя о том, что ну не настолько Людвиг хитрец, чтобы подсылать к Джонсу шпионов с явным расстройством личности. А то и не одним.       — Конференция, — воображение само дорисовало ярую заинтересованность Гжегоша, и Фред, не задумываясь, продолжил: — По поводу Шаисты. Опять. Вообще не понимаю, чего все так резко озаботились её благополучием. Слушай, что за запах, ты не чувствуешь?       — Шаиста? Такая же, как ты? — Америка поморщился, снимая очки и массируя уставшие за день глаза. Такая же как он. Ха. Чертова дикарка. Ей не место рядом, даже на одной земле с… другими странами. — Похоже, она тебе не очень нравится. Вы не дружите?       — Афганистан. Ненавижу её, — услышав собственное шипение, американец сначала вздрогнул, но тут же как ни в чем не бывало вновь опрокинулся на диван, прикрыв глаза. — Ты даже представить не можешь, насколько сильно ненавижу — каждый раз как вижу, так и думаю, как сильно хотел бы приложить её о землю головой.       — И чего же вы не поделили? — Фред, будто более не замечая самого врача, зло сощурился, уставившись на Гжегоша — единственное живое существо в этой комнате кроме Альфреда.       — А нам и нечего делить! Все что принадлежит мне — моё! И это только ее проблема, что она единственная из всех стран не понимает этого, — Джонс, сначала удивленный действиями нового друга заупрямился, не желая подчинятся давлению, прижимающему его голову обратно к спинке дивана, но уже через пару секунд сдался. Он чувствовал себя разбитым, расплавленным, нуждающимся в ком-то, с кем можно поговорить. Излить душу, всю и без остатка. — Раньше, мне кажется, я вообще не знал, кто это. Просто еще одна из восточных стран, ничего интересного. Но как оказалось, не всем так казалось…       — Она показалась интересной…?       — Ивану. Это Россия. Точнее, тогда ещё Советская Россия, — Альфред сглотнул, стараясь посильнее зажмурить глаза. Странный запах вокруг не только туманил голову, но и слегка жег глаза. Будто прочитав мысли Джонса, некий добрый волшебник аккуратно положил ему на глаза что-то мягкое, успокаивающее жжение. — Я тогда безумно разозлился. Я добивался его всю сознательную жизнь, а он предпочел мне, самой развитой стране мира, девчонку, пасшую овец и верблюдов. Мерзких, отвратительных, плюющихся и лягающихся верблюдов… Сначала она не отвечала ему взаимностью. Не без моего участия, конечно. Но потом…       — Что же случилось потом? — Америка отрицательно замотал головой, рукой сильнее придавливая мистера Гжегоша, вольготно распластавшегося по его лицу и защищающего глаза от едкой дымки, плотной пеленой заполнившей всю комнату. — Фредди, мы же друзья, ты можешь поделиться со мной всем, я помогу, обещаю.       — Это было после конференции в СССР. Я тогда выпил. Водки. Сначала мне даже было весело, но потом я… я заметил, что Иван куда-то делся. Шаисты тоже нигде не было, — Америка чувствовал, как дымка проникает прямо в голову, развязывая язык, но, как ни странно, проясняя каждое воспоминание с такой четкостью, что казалось, будто произошло все не тринадцать с лишним лет назад, а только что. — Вечеринка проходила в каком-то небольшом здании — Дом… Пионеров? Ленина? Чёрт его знает. Там был большой-большой зал и просто безумное количество коридорчиков, как в муравейнике! Они были в самой дальней комнате, туда даже музыка не доходила. Они… Они целовались, и я…       Альфред с трудом сглотнул. Это действительно разбивало ему сердце. Тысячи бессонных ночей в строительстве, возведении планов, ходов, решений, а Афганистан просто пальчиком поманила, и Иван с ней. Альфред не мог такого допустить. Не мог позволить кому-то прикасаться к России. Не в тот день.       — Ну же, что было дальше, — не будь Фред так расслаблен и поглощен, он возможно бы вздрогнул. Но чужой голос подействовал как лёгкий электрический разряд, вновь заставляя язык ворочаться, произносить каждую мысль вслух.       — Они оба были пьяны. Я ударил Шаисту по голове, по-моему, она так и не очнулась. Мне было плевать на нее. А Иван похоже он… испугался? Знаешь, Гжегош, он иногда носит с собой кусок трубы с краном, тяжелющая штука. Он попытался ударить, но… — дрожь смерчем проскочила по каждой клеточке тела. — Я не знал. Даже не догадывался, что один конец остр настолько, чтобы проткнуть человеческое тело, тело страны.       — Ты ранил его? — Америка уже не был уверен в том, кто именно задал этот вопрос — Аделард, Гжегош или, может быть, воспаленный дурманящим дымом разум. Ему было все равно.       — Нет. То есть да. То есть не только… — густой горячий комок подкатил прямо к горлу, не давая говорить, но чувство того, что если сейчас он наконец-то расскажет все, поделится своими грехами и ему станет легче, не давало покоя. Обязательно станет. — Он подался вперёд, но я успел перехватить кран, и Иван сам напоролся на него. Животом. Я… Я никого не позвал.       Америка сжал руки в кулаки, чувствуя, как холод металла даже спустя столько лет жжет ладони.       — Я хотел помочь, прижал, вытащил трубу, но Россия вновь атаковал. Я себя не чувствовал. Зато чувствовал Ивана. Это было настолько восхитительно что… что… Восхитительно…       Альфред помнит каждую неровность чужого, родного, близкого тела, помнит, как растекалась по капиллярам жидкая ярость в ответ на малейшее сопротивление, помнит, какой обжигающей была кровь самой холодной страны на собственных руках. Фред не ожидал, что Иван способен на настолько смелое решение, как позвать на помощь. Крик разнесся по помещению, эхом отдаваясь в обезумевшем от похоти и злости сознании.       Ни секунды не медля и молясь высшему проведению, чтобы никто не услышал Ивана, Джонс одной подсечкой уваливает сопротивляющегося русского грудью на небольшой столик, стоящий посреди комнаты, в ответ на что тут же получает протяжный стон — рана от собственного оружия, встретившись с твёрдой деревянной поверхностью ещё сильнее кровоточит, являя единственному своему зрителю рассечённые полосы мышц и, кажется, нутро, что должны были они скрывать за собой. Перекидывая один конец шарфа наподобие вожжей, Америка резко тянет, заставляя зажатого между ним и столом Ивана прогнуться как кошку. Второй конец шарфа полностью обездвиживает русского, еле удерживающегося на ногах от прошивающей всю брюшину острой боли. Отойдя на полшага назад, Альфред окидывает взглядом дикую картину, представшую перед ним — Брагинский, связанный и униженный, но недостаточно для того, чтобы ноющее от чувства собственной никчемности сердце Америки перестало биться в такт резким движениям хозяина.       Шинель, старая как сам Советский Союз, явно не намеренная выдавать владельца, держится до последнего. Лишь с четвёртой попытки сдернуть её старая тряпка дает слабину и с громким треском расходится ювелирно по шву. Связанные за спиной руки не позволяют полностью стянуть с русского верхние части гардероба и, оборвав лишь основные куски ткани, Фред оставляет рукава нетронутыми. Штаны, видимо оказавшись не такими качественными, после первого же рывка вместе с ремнем тряпкой сползают вниз по бледным заляпанным кровью из раны ногам.       Альфред всем своим существом чувствует, как дрожит и бьётся в агонии страха оголенное тело под ним. Мраморная кожа, будто обожженная каждым жадно брошенным взглядом американца, вспыхивает красными пятнами и тут же гаснет, но Америка чувствует, как возбуждение разрывающее его на части изнутри требует большего, требует, чтобы чистая, бархатистая кожа подобно холсту навсегда была расписана красками этого вечера.       Одной рукой прижав начавшего отходить от болевого шока, а значит, и начавшего сопротивляться Ивана, Джонс одну за одной стягивает с себя ненужные сейчас вещи, оставляя в руках лишь широкий кожаный ремень с выполненной на заказ в форме значка шерифа пряжкой.       Не стараясь избежать лишнего контакта кожи с кожей, Альфред грубо проводит ремнем по плечу, через секунду ударяя несильно, но достаточно для того, чтобы остался ярко-алый след. Первые штрихи хаотичны, разбросаны, составляют лишь фон будущей картины.       Не способный больше вытерпеть устроенной самому себе пытки, Америка с силой вдавливает Россию в стол, касаясь разгоряченной, возбужденной плотью внутренней стороны бедра, что вызывает лишь новые ерзанья и сводит с ума ещё больше.       Американец сплевывает на ладонь, проводит от основания до головки в надежде хоть мало-мальски уменьшить трение тел. С неким садистским удовольствием замечает, как замирает Иван и как тщетно он пытается хоть чуть-чуть расслабиться, когда влажная от смазки головка с трудом проскальзывает в него. Практически сразу же останавливаясь, американец пытается отдышаться, привыкая к ощущениям, но не давая этой возможности партнеру, крепко ухватывает русского за бедра, резко толкаясь на всю длину и тут же делая второй грубый толчок. Громкий вопль заглушает кляп, но даже сквозь узду из шарфа Альфред слышит, какую боль причиняет объекту своего желания. Занявшая место совести и рассудка похоть заставляет желать большего — вознаграждения за сердечные муки. Одной рукой скользя выше, ближе к животу, и натыкаясь на неровные края, Америка с силой надавливает на рану проникая пальцами глубже, под кожу, ещё больше разрывая мышцы. Раня, травмируя, превращая все тело России в сгусток пульсирующей, поддающейся напору чужого тела боли.       Альфреду нравится Иван. Такой сильный, умный, бескомпромиссный перед другими, и слабый, изорванный, ревущий белугой под ним сейчас. Восхитительный. Нравится, как от нехватки воздуха краснеют его щеки, как широко распахиваются его глаза, когда Джонс наращивает темп, прокусывает нежную тонкую кожу шеи, проникает пальцами глубже, задевая что-то помимо мышц. Нравится, как в предобморочном состоянии он скулит и всхлипывает, видимо не догадываясь, что Альфред не может разобрать ни слова.       — Будь хорошим мальчиком, не кричи, — американец, замедляясь, останавливаясь, хлопает русского по щекам, доставая влажный кляп и приводя доведенного до черты партнёра в сознание. Тут же, не сумев удержать себя, американец не сильно ведет бедрами, вызывая вскрик жадно глотавшего воздух Ивана. Джонсу до исступления нравился голос Брагинского, но перспектива быть найденным и остановленным не радовала. Потому, разрешив пленнику ещё два глубоких вдоха, Америка как пёс вцепляется в покрасневшую от жара и потрескавшуюся от вечной зимы губу, прокусывая, оттягивая, своими губами ловя тихие приглушённые гортанные звуки, усиливающиеся с каждым движением американца. Он, как изголодавшийся, жует чужие губы, слизывая проступающую на них кровь.       Аккуратно пройдясь пальцами по слегка торчащим рёбрами и плечу, Альфред перемещает руку с бедра на голову, хватая и грубо сжимая Брагинского за волосы, заставляя опять выгибаться, не давая возможности отстраниться от пропитанного кровью поцелуя, больше похожего на грызню.       Кровь оказывается настолько хорошей смазкой, что вколачивание русского в стол перестает приносить какую-либо боль и, устроившись поудобней, Фред замедляется, стараясь насладиться не только чужой болью, но и теснотой, жаром тела, проверить, насколько далеко он сможет зайти в этот раз. Джонс недоволен тем, что даже сейчас русский следует своему тупому кредо «Сожми зубы и терпи!», недоволен, что русский, имея такой завидный голосок, предпочитает молчать, лишь иногда, будто нечаянно, вскрикивая.       — Чего… молчишь? — нахмурившись и чуть сбавив скорость, Альфред буквально ложится Брагинскому на спину, утыкаясь губами прямо в ухо. Дышать и говорить одновременно дается лишь непосильным трудом. — Давай… кричи. Проси, как просил… других. Скулил, умолял… ха. Я сжалюсь. Хочешь… чтобы я сжалился? Тебе ведь нужна… Черт!       Америка дернулся, зашипев. На собственной груди алела небольшая царапина. Руки были связанны, но пальцы-то были свободны. Джонс и не предполагал, что Иван даже сейчас в прямом смысле может выпустить коготки. Грубо дернув и крутанув, Альфред резким движением перевернул Брагинского на спину, насильно раздвигая ноги, вновь наваливаясь на Ивана, за что тут же неслабо получает пяткой по пояснице.       — По-пошёл ты, — Америка лишь удовлетворено ухмыляется в ответ на злобный оскал своей жертвы, попавшей в ловушку, как муха, запутавшаяся в паутине. — Сука…       Направляя себя рукой, американец вновь входит, запрокидывая голову, тяжело дыша, наслаждаясь туго обхватывающими член мышцами.       — Ты даже представить себе не можешь… Ах! Какой ты горячий внутри… — ухватив ноги русского чуть ниже коленей и запрокинув их себе на плечи, Америка медленно, покачиваясь, не торопясь вновь начинает натягивать Ивана до упора, до звездочек, кружащихся перед глазами. — Хей, не бойся… Ты почувствуешь…       Россия чувствует, как его начинает трясти под пристальным, сумасшедшим, голодным взглядом американца, но пересилив себя и набрав в легкие побольше воздуха, Иван дергается вперед и, по возможности прицелившись, харкает в лицо своему мучителю, тут же заходясь хриплым, сиплым смехом, наблюдая, как вязкая, смешанная с кровью слюна стекает по лбу и, завернув на переносице, скатывается по щеке.       От на секунду появляющегося на лице молодой страны дикого оскала каждая клеточка тела русского сначала холодеет, а потом, гремя как канонада, агонизирует.       Ловкие пальцы, поглаживая щеку, спускаются ниже, перекрывая доступ кислороду, но лишь на пару мгновений; скользят дальше, легонько царапая, заставляя бархатную, молочную кожу покрыться мурашками; замирают аккурат над покрывшейся по краям тонкой кровяной корочкой раной. Россия зажмуривает глаза, стискивает зубы, но даже закушенный язык не перекрывает тайфуном обрушивающейся на сознание боли.       — Потерпи… уже почти, — звонкое «чпок» разносится кажется по всей комнате. Иван дергается всем телом, но Америка, зажав распахнувшийся в немом вопле рот, опрокидывает русского обратно на стол. — Те-теперь чувствуешь? Какой т-ты горя-я-ячий?       Россия бьется, мыча и скуля, пытаясь скинуть с себя чудовище, сантиметр за сантиметром вытягивающее из него нутро. Вытягивающий, укладывающий в какой-то одному ему известный узор, любующийся, наслаждающийся своим творением.       Иван чувствует, как одно за одним отключаются чувства, унося за собой хрупкие частицы сознания, и последнее, что дает ему увидеть темнота перед подчинением себе, это счастливая улыбка знакомого когда-то мальчишки, сжимающего внутренности Брагинского как трофей.

***

      Россия уныло плелся к залу очередной конференции, следуя за Игорем Сергеевичем, своим теперешним мидом, и Борей своим бессменным охранником, которые хоть иногда и оборачивались, бросая на Брагинского бдительные взгляды, но все же предпочитали слежке за неудельной персонификацией разговоры о рыбалке.       Будь Ивану чуть менее скучно… ну или хотя б его слух был чуть хуже, он бы даже и не услышал тихих голосов, доносящихся из-за поворота в тёмный, редко кем посещаемый коридорчик, а так, замерев на секунду, русскому пришлось задаться вопросом: полюбопытствовать из-за угла или быть хорошим мальчиком и, следуя первому правилу, не отставать от Бориса. В конце концов решив, что в пень Бориса, русский пошел на звук, как позже стало понятно, очень даже знакомых голосов.       — Ты меня поняла? — яростный шепот Америки, перебиваемый иногда чьими-то судорожными всхлипами, эхом разносился по небольшому пяточку, в который упирался коридорчик. — Мне плевать, как ты это сделаешь, сегодня же ты должна ему будешь это подсыпать. Тебе ясно?       — Ясно, — Россия вздрогнул всем телом, едва не выдав себя. Но, подавив желание выскочить и разобраться, в чем тут собственно говоря дело, остался стоять на месте, где-то в глубине души все ещё надеясь, что ему показалось или речь хотя бы не о нем, но тщетно. — Альфред, пожалуйста, скажи зачем…       — Это. Не. Твоё. Дело, — чуть ли не по слогам отчеканил Джонс, отчего девушка разревелась ещё пуще. — Россия любит тебя, он ничего не заметит. Тебе нечего бояться. Главное сделай все аккуратно и…       — Господин Брагинский! Ива-а-ан, где ты, чёрт тебя подери! — душа ушла в пятки, а сердце бухнуло с такой силой, что если бы не рубашка, то обязательно б выскочило из груди. — Иван, это ни капельки не смешно, выходите!       Россия был как в капкане. С одной стороны — заговорщики, спрятаться от которых в узком коридорчике не представляется возможным, с другой — разъярённые Игорь и Борис, которые, сами того не заметив, выдадут русского, как только увидят. Ну и что делать?       Всхлипы и шепот за углом затихли. Раздались тихие, осторожные шаги. Брагинский сильнее вжался в стенку, надеясь, что Джонсу не приспичит выходить именно сейчас, а то прячущийся за углом Иван будет выглядеть по крайней мере глупо.       — Какого хрена там происходит… — из-за угла показался Нантакет и кончик длинного, сующегося в каждую дырку, американского носа. Россия, сжав руки в кулаки, приготовился атаковать, но услышавший топот ног Джонс шмыгнул обратно в своё убежище, давая Брагинскому возможность незаметной тенью вдоль стенки буквально вылететь из злосчастного коридорчика.       — Господин Брагинский! Вот вы где! Вы же знаете, что вам нельзя отходить от меня, — не на шутку взволнованный Борис подскочил к своей стране, хватая его за руки и осматривая. — Все в порядке? Где вы были?       Россия, вздрогнув всем телом, поникнув головой и пробурчав что-то припудривании носиков, бросил последний взгляд на тёмный сворот, где, приглядевшись, можно было разглядеть слабые отблески очков, и направился в изначальное место назначения. На конференцию.