Двадцать первый момент. Параноидальные желания.
26 августа 2016 г., 20:51
If thereʼs something weird And it donʼt look good! Who you gonna call?..
— Привет, малыш, ну как ты? — Иван все-таки взял себе щенка. Нарушил собственное, показавшееся ещё недавно жутко глупым, табу, но сейчас, наблюдая за медленно и неизбежно забираемым старостью псом, русский который раз клялся себе больше не заводить животных. — Плохо тебе, плохо… Потерпи, мальчик. Брагинский включил вечно трещащий телевизор с намерением отыскать какой-нибудь детский канал — новости последнее время вызывали только злую апатию, но вовремя вспомнив, что вчерашним бураном обломило антенну, злобно шикнув, выключил горящий голубым светом экран и откинул пульт подальше. — Иди ко мне. Сюда. Давай помогу, — подсадив немаленького пса на диван, Иван зарылся носом в густую, пропахшую медикаментами шерсть. Хотелось совсем как раньше, обняв, как большого плюшевого мишку, закинуть ногу и сжать сильно-сильно. Но пёс и так, снедаемый тяжёлой болезнью, еле дышал — едва ли ему хотелось крепких объятий. — И ты оставляешь меня, дружище… — Брагинский не представлял, как будет жить без этого пушистого, вечно брешущего недотепы. Хоть Иван и цинично преувеличивал, ему нравилось верить в собственную браваду, ведь только с позором выгнанного русского выкинули в этом богом и людьми забытом захолустье, как первое, что он там увидел — мужика, топящего оставшегося без двора щенка. Маленького, брошенного и никому кроме смерти ненужного. — И как я без тебя буду, а?.. — русский сглотнул подкативший горький ком: с каждым днём, каждой минутой возрастал внутренний огонь — люди, россияне, шипели, про себя кляня Путина во всех несчастьях, в жутком состоянии государства. Иван каждой частичкой тела ощущал это. Нарастающую Революцию. Горячий язык прошелся по ледяной руке, заставляя вздрогнуть: — Я тоже устал, малыш. Боже, как же я устал… — Россия прижался к жаркому как печка зверю, пытаясь убедить себя, что его сердце ещё не смертельно закоченело. Что он сможет спокойно справиться со скорой кончиной друга, единственного за очередные промчавшиеся двенадцать лет. Дыхание сначала практически остановилось, но опять ускорилось, ускорилось — последние лет десять Ивану действительно было невообразимо сложно просто уснуть и спокойно проснуться. Кошмары один за одним накатывали сбивающими с ног волнами, вызывая жуткую боль во всем теле, тошноту, бред… Иногда галлюцинации преследовали русского даже наяву, монстрами вылезая из самых тёмных закоулков его промозглой, как каждодневный дождь этой весны, души. Мокрые прикосновения, вожделенные взгляды, влажные стоны — он боялся выходить на улицу. Параноидальные атаки месяцами преследовали его воспаленный, зараженный одиночеством разум. Каждый шорох, каждый тёмный уголок, в котором хотя бы гипотетически могла спрятаться даже самая малюсенькая камера, незаметный для глаза жучок, всё вызывало жуткую, леденящую панику. Тихая мелодия практически всегда нарочно разреженного мобильника будто погребальный колокол, казалось, раздавалась прямо в голове. Пугающее ожидание всегда тихо нашептывало и язвительно растягивало по слогам его собственное имя. Сумасшествие изо дня в день вопило голосом друга лучших дней: И-ива-ан. Дай мне больше. Дай поглотить себя. Хочу больше. Хочу все твоё безумие. Хочу всего тебя без остатка. Больше! Брагинский просыпался от каждого самого тихого звука: руки дрожали, зубы стучали, и он, как мальчишка сопливый, из раза в раз, из ночи в ночь прятался в густой шерсти своего лопоухого сателлита, зарывался поглубже в толщу одеял и молил бога, чтобы ещё одну ночь его до последней капли не впитало, не высосало Безумие. Терзающий благоговейную тишину звук. Очередная полночь. Бой курантов уже в каждой уральской голове. Взрывы петард. Остывающее тело единственного друга в объятиях. Иван готов проклясть новый 2014 год.***
Руки по швам. Не двигаться. Голову влево. Голову вправо. Задержите дыхание. Можете встать. Альфред не хотел вставать. Не хотел задерживать дыхание. Не хотел, не хотел!.. Он хотел крушить, ломать, хотел стать бичом вселенной, хотел почувствовать вкус жизни. Хотел, напевая песни мисс Свифт, кутаться в плед и просить Ивана закрыть глаза, хотел говорить, что все в порядке, хотел, убаюкивая, засыпать… Но все было в огне. Он не был в порядке. Его голова не была в порядке. Каждый раз он засыпал и просыпался один — остальное не имело значения. Он кричал, бросая вызов, но как всегда оставался не услышанным. Он хотел, чтобы весь мир кружился, вопил вместе с ним, хотел быть чем-то большим, чем пустой звук, призрачное касание. Он хотел, чтобы мир подхватил его лихорадку — Америка не собирался сгореть в одиночестве. Он желал вмерзнуть в абсолютно бесчувственное сердце, раскалить его добела. — Мистер Джонс, можете встать. Белоснежный потолок, будто кружащийся за чужим окном снег. За чужим… В его Майями всегда жарко. — Фр-ре-е-еди Американец вздрогнул всем телом, оторванный от восхищения своим снежным потолком. Гжегош появился прямо перед глазами. — Фредди, это я, Гжегош, всё в порядке, ты меня слышишь? Даже Гжегош за эти годы постарел: его голос хоть и оставался таким же как у деревенского сорванца, вовсе позабывшего, что такое правильное произношение, но все-таки приобрёл те едва заметные хрипотцу и одышку, свойственные ещё не глубокой, но старости. Его тряпичное тело поистрепалось, выцвело, выпустило первые ежиком торчащие нити, но Альфреду все равно нужно было каждый раз напоминать его имя. Фредди? Горячая капля, щекоча, скатилась, прокладывая первую влажную дорожку. Монотонный стук сердца, вечно преследующий Джонса, вновь и вновь оглушал. Не давал услышать того, чего хотел сам Джонс. Зато, казалось, все другие слышат. Слышат и не говорят. Чёрт! Держите! Держите его! Где препараты? Быстрее! Тук. Тук. Тук. Холод мягкими щупальцами обвил голову, сдавливая. Слишком медленно, слишком глухо, слишком холодно. Это было не сердце американца. Нет. Альфред слышал. Сквозь толщу шума машин за окном, сквозь крики врачей и санитаров. — А ну-ка стойте! Доктор! — мечущегося то из палаты, то обратно врача ухватили за локоть, грубо останавливая. — Я запрещаю вам что-либо вкалывать ему! Вы меня слышите?! Я запретил вам накачивать его вашими опиями! Обычно спокойный, максимально компромиссный и культурный в общении мужчина на секунду замер, будто давая больно наглому по его мнению президенту шанс передумать, и, словно подхватив всеобщую истерию, злобно сощурившись, выдернул руку из чужого хвата. — Что?! Опии?! Да это вас лечить надо! Посмотрите, до чего довели ваши идиотские запреты! — психиатр махнул в сторону стеклянной стены палаты, где, удерживаемый пятью санитарами, то хохоча точь в точь как обезумевший, то выгибаясь и колотя руками и ногами по койке, ревел и завывал Джонс. — Сэр, я предупреждал, что нельзя прерывать лечение, нельзя устраивать ему психологическую перегрузку, отправляя на все эти саммиты. А вы не послушали! А ведь еще мистер Буш лично назначил меня привилегированным психиатром Альфреда! — Да ваши таблетки делали только хуже! Он вел себя как идиот! — Обама, будто потеряв опору под ногами и доступ к кислороду разом, замахал руками, забавно раздувая щеки. — Бредил! Нёс всякую чушь! Тоннами ел какую-то отраву! Кричал, что он Герой! Постоянно скакал, как.! — Ради всего святого, у него не было бреда — бред у него сейчас, и я буду ставить ему все лекарства, которые посчитаю нужными! Отойдите! Оттолкнув главу государства прочь с дороги, врач поспешил к еле справляющимся санитарам и в неуверенности топчущимся рядом медсестрам, которые сжимали просто невообразимое количество шприцов, видимо, не решаясь, в отличие от своего босса, ослушаться не абы кого, а президента. — Чего встали! Колите. Да, всё. Первый раз будто… Аделард пытался взять себя в руки. Честно. За одиннадцать с лишним лет лечения одного-единственного пациента к нему привыкаешь довольно сильно. Начинаешь чувствовать малейшие колебания, неуверенности, расстройства. Однако спустя несчастный месяц после принудительного и абсолютно нелогично-дебильного отказа от той огромнейшей кучи препаратов, которые помогали хоть самую малость удерживать сознание и здравость Джонса на поверхности, на одном из, слава богу, внутренних собраний у американца случился очередной приступ, и отправленного в пожизненный отпуск психиатра, извиняясь через губу, вновь позвали выводить Америку из очередного запоя и нового провала в шизофрению, если она вообще могла быть у таких, как он… Вообще Аделарду запретили, но будучи человеком хоть и спокойным, но все же крайне непослушным и крайне любопытным, он все-таки начал писать занятнейшую книгу. Книгу об абсолютном погружении в собственную реальность, точкой возврата из которой служил отдельно взятый человек, долгое отсутствие которого рядом с объектом исследования влекло за собой ухудшение и без того запущенного шизоидного состояния, из которого выводили только ежедневные, откровенно говоря, слоновьи дозы антидепрессантов. И хотя наблюдать пока удавалось только за состоянием Альфреда в отсутствие Ивана, которого, как сказал американец, «сняли с должности и вообще наверняка с ним что-то сделали и его необходимо спасать», Аделард все же не терял надежды на разрешение его присутствия, хоть и под прикрытием, на следующей встрече Америки и России. Дай бог, врач тешил надежду дожить до этого поистине судьбоносного для его Книги момента. Да и самого этого загадочного и, как психиатру казалось, наверняка очень неординарного Ивана изучить хотелось в мельчайших подробностях — заинтересованность в причинах подогревалась главным счётом из-за недоступности главного ключика к этой сокровищницы психиатрии. — Vanya, proshu, proshu… — доктор вздрогнул, выныривая из затопивших его разум мыслей — иногда ему казалось, что он сам помешан на этом Иване. Бегая с намотанной на руку тряпицей за американцем, всеми легальными и нелегальными способами искавшим какой-то призрак своего воспаленного разума, Аделард все чаще и чаще начинал колебаться из состояния напускного сочувствия и вида помощи в откровенное неверие и размышление о все-таки химеричности русского. Но раз за разом успокаивая, приговаривая, что все у Альфреда получится, доктор только глубже и глубже загонял в себя гнилую мыслишку, что он, будто злобный учёный, экспериментирует на бессмертном существе, выверяя препараты, доводя до точности лечение каждого определённого симптома. — Мария, что он сказал? — вынужденная мера. Девушка была не русской, а еще в детстве иммигрировавшей белорусской, но по-русски говорила, хоть и была полным нулем в медицине. Психиатру нужен был человек, способный спокойно перевести каждое слово, рожденное безумием американца. — Ваня, прошу, прошу… Всё. Ему что-то сказать? Аделарду хотелось зашипеть — эта девка говорила слишком громко, а президенту ни в коем разе не следовало знать о его маленьких экспериментах. — Ной, Эрик, заслоните Марию, будто держите мистера Джонса. Мария. Повторяй шепотом. Скосившись на недовольно наблюдающего президента, врач тоже встал у изголовья, полностью блокируя какой-либо обзор извне. Альфред? Альфред, это я, Иван. Ты меня слышишь? В пальцах покалывало от напряжения. Девушка слишком плохо пародировала мужской голос, и все же хотелось верить, что бредящему Джонсу будет и этого достаточно, но просчеты — тоже дело закономерное. Дико вращающиеся глаза резко замерли, судороги как подрубило. Врач было обрадовался купированию припадка, но тут же злобный взгляд пациента встретился с испуганным Марии. Громкий хруст, и девушка с неестественно выгнутой шеей лежит на сероватом полу, взирая на мир широко распахнутыми глупыми стеклянными глазами выброшенной на берег рыбы. Тишина. Все, будто играя в детскую игру, замерли — главное не бежать и не провоцировать. Главное — успокоить пациента и самим пробудить в себе силы к спокойствию и холоду чистого разума. — Что происходит?! Он её?.. Хлесткий взгляд переметнулся на скачущего подобно… нет-нет, Аделард не был расистом ни в коем разе, но вроде бы довольно нравственно высокая личность прыгала у окна, пардон, как макака. — Тс. Нигер, — Джонс с презрением уставился прямо на босса, явно не видя в нем такового… будто вовсе его не узнавал. — Фредди, Фредди, ты меня слышишь? Первый раз. Первый раз за все двенадцать лет Альфред, лишь мазнув взглядом по Гжегошу, уставился на Аделарда. Глаза в глаза. И если раньше психолога, можно сказать, это немного расстраивало, то теперь он, не в состоянии отвести собственного взгляда от ядовито-пурпурных глаз, молил богов, в которых до сего момента и не верил в общем-то, о спасении, ну или хотя бы о прощении за все его грехи. — Ты ебанутый? — парень, встав, с громким хрустом размял по-видимому затекшую шею, направляясь к врачу, до которого, собственно говоря, оставалось-то ничтожно малое расстояние в пару шагов. — Альфред, сядь, пожалуйста, тебе нельзя вставать так резко, — перед смертью не надышишься, но попытаться стоило. Движение настолько быстрое, что Аделард успевает только моргнуть, а подопечный с искривленным гримасой ярости лицом тянет руку, растягивая в кровь искусанные губы в животном оскале: — Какой я тебе Альфред, старикан черто… Грохот, падение. И врач не знает, что упало громче: потерявший в самый что ни на есть нужный момент сознание американец или же капля пота, прочертившая влажную дорожку со лба к кончику носа и разбившаяся о пол вместе с чувством полного контроля над Альфредом Ф. Джонсом. И над ним ли?..***
Шестьдесят градусов. Пятьдесят градусов. Сорок… Все дрова давно уже прогорели, а угли потухли, унося вместе со своим теплом последние способные к полету частицы пепла. Ивану нравилось париться в банях — это будто дань, честь, оказываемая прошлому, в котором не было вычурно-белых ванн и блестящих душей. Хотя даже бани сейчас пугали порой своим лоском и искусственной аккуратностью, но, к некому счастью, русский мог сказать, что его банька — с прогнившими полами и покрытыми плесенью стенами, где не то, что стоять в полный рост — сидеть приходилось сгибаясь в два раза. Хоть последнее время это не доставляло столько проблем, как в первые разы — исхудавшее почти до бесплотности тело будто скручивалось, изламывалось под невидимой тяжбой, являя с каждым разом все больше и больше острых углов: колени и локти, выпирающие ребра, избитые о деревянную спинку стула позвонки, искромсанные каждой стеной в доме костяшки пальцев, заостренные пустым горем скулы… — Вам еще не надоело, господин Брагинский? — Иван знал, что сегодня за ним придут. На это намекало более десяти пропущенных звонков от босса, который последний раз звонил в 2006, и то только для формального «Как здоровье?» после внеочередной попытки самоубийства русского. — Вы же знаете, что вам приказано проследовать под конвоем в столицу. К чему это сопротивление? Нет, он не знал. Правда не знал, что его собираются вновь притащить в златоглавую, ведь он так ни разу и не снял трубку. — Может он это… того? — слова не для ушей Ивана, но ясно знаменующие то, что пресловутому конвою уже поднадоело ждать. А значит, Брагинскому пора начинать одеваться, если он не хочет прогуляться босым и нагим по метровым сугробам в сорокаградусный мороз. — Ладно, на счет «три» выносите дверь. Все по местам! Раз. Рубашка, штаны, сапоги… все то же, в чем и приехал сюда когда-то. Шарф, который он, гуляя в один из самых морозных дней, нашел развевающимся, зацепившимся за ветвь упавшего под натиском снега деревца. Удивительно, не правда ли? Два. Надо бы убрать от двери подпирающую ее лавку — сопротивление действительно ни к чему. Нет ни сил, ни желания выяснять отношения с простыми исполнителями. Три. Меланхолия, растоптанная тяжелыми сапогами людей в черных масках с оружием наперевес, в очередной раз воспаляется, не оставляя даже намека на место под мысли о борьбе и освобождении. Ледяной снег плавится о щеку. Соприкоснувшееся с влажной, распаренной кожей шеи покрытое изморозью дуло мгновенно прилипает, кусаясь. Но разницы все равно нет — Ивану всегда одинаково холодно…***
Альфред сидел и ковырял собственные штаны ногтем. Последнее время его держали будто в клетке: ни шагу без сопровождения Аделарда или хотя бы просто парочки охранников. Хотя сейчас, сидя между своим психиатром и боссом, которые вроде и слушали речь президента Ив… России, но всё равно едва ли были расслабленны, Джонс всё же вполне понимал, что всего пара дюжин таблеток каждый день не могли вернуть даже намек на прежнее доверие к нему — он сотню готов был поставить, что если бы не Буш, Обама б давно последовал примеру Путина и, заявив, что Америка затерялся, сбросил бы неконтролируемую страну в какой-нибудь самый глубокий колодец и больше бы даже не вспоминал о нём. — Что ж, всем спасибо, надеюсь, что победит сильнейший! — Фред выловил завершающую фразу и, даже не подняв взгляда на спускающегося с небольшого постамента мужчину, подхватил куртку, намереваясь поскорее заглотить россыпь разношерстных лекарств и завалиться спать — перелет был долгим, потом еще и непомерно, по его мнению, затянутое открытие, а сейчас еще и это собрание «только для своих»… точнее, для стран, их боссов, ну и для всяких там посвященных. Джонс вообще, по сути говоря, далеко не горел желанием ехать сюда. Последнее время в олимпийских играх ему нравилось только узнавать о своих победах — другое его не особо волновало. — А это еще что за хилость чахлая?.. Фредди, ты его знаешь? — все вокруг шумели, собираясь, в то время как внезапно застывший и боящийся повернуть голову Альфред не мог отвести взгляда от Аделарда, с недоумением разглядывающего кого-то на сцене. — Добрый вечер, коллеги, рад приветствовать вас на своей территории на двадцать вторых зимних олимпийских играх… — Сиплый, неспособный даже перебить голоса вокруг. Блеклый, трепещущий силуэт, дрожащие искусанные губы, явно с трудом выдающие слово за словом, висящая мешком одежда, скрывающая нескрываемую худобу и неправильность резких изгибов… — Тишина! Джонс не может даже осознать, что кричит именно он, не может отвести взгляда от вздрогнувших ресниц, от потемневших глаз, от слегка изломившихся в улыбке губ: Спасибо, Альфред… — Не за что… Ваня.***
Лавируя между суетящимися людьми и огромными пирамидами из фруктов и овощей, Иван наворачивал уже, наверно, сотый круг по этому супермаркету, сам не понимая, чего именно хочет или ждёт. Да, ему нравилось здесь находиться: смеющиеся дети, улыбающиеся друг другу парочки, бухтящие, но тем не менее тоже украдкой умиляющиеся пробегающими мимо ребятишкам бабушки — это тепло разливалось по всему телу, проникало под толстовку и сочилось из-под ногтей, но одновременно с этим внутри сидело чувство отчужденности, будто он родитель, оставшийся в полном одиночестве, вновь и вновь пересматривающий старые фотографии, где он молод, где дети ещё так счастливы и малы. И было странно, что Америка, круг за кругом бродящий за Россией, не понимал, что сквозь этот свет людских душ его тщедушная неприкаянность была подобна маяку. На секунду сильно-сильно зажмурившись, Брагинский запрокинул голову и улыбнулся, но тут же врезался в кого-то, с грохотом роняя, к счастью, практически пустую корзинку — лишь пара пакетов с семечками для голубей да булка хлеба, что опять же будет скормлена птицам. — Извини, — Альфред, непонятно как, наконец, обогнавший Брагинского, помялся было, но тут же опустился на колени вслед за русским, помогая собрать немногочисленные «потери». — Ничего, всё в порядке, — Иван улыбнулся уголками губ, и, если бы явно не спокойный американец, вообще б не счёл странным, что они просто так стоят и смотрят друг на друга вот уже как пару минут. — Давай помогу, — не прерывая зрительного контакта, Фред протянул руку к корзинке, самыми кончиками пальцев касаясь чужого запястья. — Рука болит? — А у тебя? — Россия, поправив рукав на оголенном участке руки, на котором виднелся расползшийся по всему предплечью чёрный синяк, все же отдал корзину, замечая выглядывающие из-под рукава кожаной куртки Джонса бинты. — Всё в порядке. Разговор окончился и путь, будто и не прерывался, возобновился: страны вновь лавировали между стендами с продуктами и всяким ненужным барахлом, изредка останавливаясь и рассматривая ту или иную вещицу, показавшуюся забавной. — Выпьешь со мной? — после пяти минут глупого рассматривания витрины Иван схватил ближайшую бутылку и стал прожигать её невидящим взором, чувствуя, как его спутник пытается заглянуть ему в глаза. — Извини, мне нельзя, — проследив за русским, болезненно скривившимся и поставившим бутылку какой-то самой простецкой водки на место, Фред все же тихо добавил: — правда нельзя. — Мне тоже, чёрт тебя дери, нельзя, но я же предлагаю, — американец не мог понять, злится Иван или расстроен, и если да, то на кого, на него? Вдруг разум прошила вполне себе оправданная мысль: он, Альфред, человек, который вроде как славится тем, что может предугадать любую мысль, любое движение Империи Зла, на самом деле просто-напросто забыл, как это делается, как прищуривается русский, когда зол, как поджимает губы, когда действительно задет… — Россия, у тебя зависимость, — Ал замирает, учась заново определять, понимать чужие эмоции: вот наигранное удивление, скрывающее за собой тяжёлую усталость, искрящаяся в глазах язвительность, затмевающая детскую обиду и растерянность. — А у тебя? Фред не знает, как должен поступить, что сделать, как ответить — да и зачем, у себя в головах они оба уже давно знают ответы на все вопросы, вслух же они прозвучат пафосно и фальшиво — это действительно ни к чему. — Вот ты где, тебе же велено было не отходить от охраны! Нельзя просто так сбегать куда и когда тебе захочется! — Америка вздрагивает ещё до того, как над ухом гремит запыхавшийся старческий баритон, а по плечу прилетает чужой ладонью — Россия, что стоит лицом к приближающемуся Аделарду, замечает его раньше и тут же сменяет истинный лик на так раздражающую Фреда маску улыбающегося простачка. — Ты за временем следишь? Ты принял… Ооо, здравствуйте… Я тут… Здесь я, эмм… Аделард, приятно познакомится. Вы Иван, верно? — Верно, — опять эта приторная улыбочка… Джонса от неё тошнит, его тошнит от всего России. Альфреду не нравится, что он улыбается кому-то постороннему, не нравится, что он тянет свою перебитую руку, чтобы пожать этому кому-то руку, не нравится, что он больше не смотрит только на него, не ощущает только его. — Очень приятно… Что ты..! Америка никогда не брезгует знаниями, знания — сила, и он знает, что из-за проблем с лёгкими его врачу последнее время всё труднее и труднее ходить быстро — такому запыхавшемуся ему их не догнать, а ещё он знает, за какую руку надо схватить Ивана, чтобы тот понял, что лучше бы он шёл за американцем не сопротивляясь. — Америка, какого чёрта, — Фред злится, злится и сдавливает и без того искалеченную руку сильнее — какая разница, если Иван всё равно не признаётся, что ему больно и будет послушно перебирать ногами, попутно извиняясь перед теми, кого американец грубо отталкивает с дороги. — Я… Я согласен. Что пьём? — Извини, мне нельзя, — сколько яда в голосе… восхитительно. Он чувствует, как хрустит, разъезжаясь под его рукой, кость, видит одного из своих охранников у входа в магазин, резко останавливается и вздрагивает всем телом, когда не ожидавший этого русский налетает на него. — Это было очень грубо, твой знакомый… — Не учи меня! Я знаю, что хорошо, а что плохо! — Джонса передернуло — десятки лиц обернулись на крик, прожигая его насквозь своими грязными липкими взглядами, пробираясь к нему под корку мозга, вычитывая самые сокровенные мысли и желания. — Ал, не хотел бы отвлекать тебя от отламывания моей руки, — парень перевёл взгляд на русского, на секунду скривившегося от боли и здоровой рукой показывающего в толпу народа, через которую пробиралась маленькая армия из шести пафосно одетых охранников, — но мне кажется, это по твою душу. — Всё будет в порядке, я нас спасу, всё будет… — Брагинский моргнул лишь единожды, и вот уже перед ним Альфред, не перепуганный невесть чем, а с диким оскалом на лице палящий из своей беретты по полкам совсем рядом с той толпой, через которую пробирался его конвой. Иван даже не успевает увидеть, ранен ли кто-нибудь — реальность крутится перед глазами, а перекинутый через плечо, что почему-то даже ещё неожиданней, чем стрельба посреди магазина, прижатый щекой к чужой, горячей и твёрдой как печка спине, он слышит только свист воздуха, остающегося позади, и рык, резонирующий во всем теле американца: -…хорошо! Iʼm not afraid! — Не верю тебе.
