Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Неужели ты обидишь Так, как в прошлый раз,- Говоришь, что рук не видишь, Рук моих и глаз. У тебя светло и просто. Не гони меня туда, Где под душным сводом моста Стынет грязная вода.

      Раз ступенька. Два ступенька. Три ступенька. Голова взрывается десятком голосов — он не пьян, он не мертв, а что-то между. Что-то между благоразумием и последним привалом рассудка. Он может понять что не спит лишь по ярким вспышкам боли, разгорающимся, когда его отнюдь не невзначай ударяют головой об очередной косяк. Единственное осознание — его несут, спуская все глубже и глубже под землю, и он знает, что увидит там.       — Ваня!..       Слабая мольба тонет в гуле гогота чертей, и русский, не успев хоть как-то сгруппироваться, сброшенный с чужого крепкого плеча, вдребезги разбивает нос о каменную кладку, закашливаясь, захлебываясь кровью, хлынувшей в горло. Чужой смех, стихая, оставляет место лишь для хриплого сипения и тихих девичьих всхлипов.       Он не хочет подниматься, он хочет отмотать время назад, но в ушах будто мелодия заевшей шарманки — крики, цитаты Маркса, молитвы Господу и Царю — сосредоточенность, кристальность, сияние чистого разума от одного лишь: Готовься!       Он стоит на коленях и смотрит, смотрит и видит лишь, как красная, яростная радость топит все вокруг. Целься!       О, как же он хочет помочь, как же он хочет помочь своему народу, слизывая собственную кровь с губ, хочет огнем выжечь из себя всю царскую сущность, выжечь каждую идеальную буковку Р из своей жизни. Хочет, наконец, чтобы ему помогли, но Бог как всегда на обеде, а опиум для русского народа всегда дороже, чем для кого бы то ни было.       Россия хочет быть свободной. Иван хочет быть свободным. Хочет приподняться и вырвать оружие из чужих рук, но только эта мысль развивается до непреодолимого желания, как он видит перед собой обветренную раскрасневшуюся рожу, и корявое, с сильным акцентом Halten словно указывает путь к свету, к той самой вынужденной необходимости.       — Ваня?! — детский, будто первородный вопль, но… Огонь!       — Леша?..       Хруст. Его опора крошится окончательно — позвоночник осыпается. Он не чувствует ног, пули в револьвере давно закончились, но он продолжает из последних сил нажимать на курок, не отрывая взгляда от Цесаревича, пытающегося дотянуться до матери. Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайка твой…       — Леша…

***

      Аккуратно перебирая пальцами по клавишам рояля, то и дело взвизгивающим от его слишком грубых прикосновений, Альфред упорно вот уже второй час как пытался идеально, ну или хотя бы просто безошибочно, повторить одну-единственную мелодию в две строчки, но волнение все никак не унималось, не позволяя сосредоточиться ни на секунду. Чувство, предвещающее что-то, с каждой секундой становилось всё сильнее — будто на его границах стояла целая армия, а он, даже и не догадываясь, «брянькал на пианине».        Вдруг в памяти возникло лицо, которое кривил Иван, когда Америка называл подаренный русскими поистине царский рояль пианиной. Парень рассмеялся, прижимая руки к разгоряченным щекам. Как же он любил, когда Иван, насупившись, горбился, будто обиженный словами американца, но в следующую секунду уже ухватывал юркими пальчиками бока американца, щекоча беспощадно и безжалостно.        Иван не был исключением среди множества стран, видевших в Америке мальчишку, но был единственным, кто не кичился своим возрастом от слова «совсем» — иногда казалось, что Англия прав, и Россия действительно просто не наигравшийся в детстве ребёнок.       Русский уехал. Уехал пару месяцев назад, а Фреду так и не пришло ни единого письма. Америка, конечно, не был настолько наивен, чтобы поверить заявившемуся в начале зимы и оставшемуся в гостях без малого на год Брагинскому, будто б он приехал лишь из-за небольших, совсем пустяковых беспорядков. Во всяком случае разведка у него тоже есть. И глаза есть. Глаза, видящие, как с каждым днем все больше и больше сдает идеальная выправка русского, и как все чаще и чаще он промахивается, суя окровавленный платок за пазуху голубого мундира.       Альфред не понимал, почему Иван не может оставить всё это, почему он не может просто остаться в Америке, слиться с ним, жить в такой безопасности, что покрывало Майи покажется разгаром войны. Почему Россия боится принять помощь и просто доверить ему свою жизнь?       Вспышка в соседней комнате до того яркая, что на мгновение парня ослепляет, выжигая все мысли, и воспитанный как истинный солдат своего поколения американец в одну секунду оказывается на полу, прячась под роялем и прикрывая голову руками. Но взрыва не следует. Ничего не следует. Будто это лишь промелькнувший, отразившийся в стекле свет уличного фонаря, усиленный во сто крат.       Осторожно выглядывая из-под своеобразного укрытия, Альфред взглядом выискивает кольт, оставшийся на столе несмотря на постоянные предупреждения босса о том, что оружие всегда должно быть в нательной кобуре, и, последний раз прислушавшись к переставшей быть уютной тишине, парень осторожно вылез, выпрямляясь в полный рост лишь тогда, когда приятная тяжесть ощущается в руке. Американец вздрагивает, когда помимо собственного тихого дыхания улавливает звук, доносящийся из соседней комнаты — будто прохудившаяся крыша пропускает маленькие капельки дождевой воды, и та, пробравшись в дом, едва слышно разбивается о пол. Вот только это был лишь второй этаж трехэтажного дома, а дождей в округе не было уже около месяца, да и фонарей в округе не было — дом стоял на окраине, у подножья небольшого холма, где росли березы.       — Здравствуй!       Альфред дергается было к сидящему на полу прямо перед ним России, но тут же отступает, вновь неуверенно поднимая кольт — Иван, весь разбитый, будто поломанный как ненужная кукла, трясущейся рукой сжимает перепачканный в крови револьвер.       — Ваня? — американец неосторожно шаркнул ногой, подбираясь ближе к глядящему будто вовсе сквозь него русскому.       — Лёгкий шелест слышишь справа от стола?..       — Что? Какой шелест? — Фред на мгновение перевел взгляд на окно, рядом с которым стоял единственный в этой комнате стол. Но глупо было бы говорить о шелесте. Лишь о легком щелчке. Щелчке, издаваемом удачей в русской рулетке.       Их разделяло три шага, но Америка понимал, что он не успеет, даже если просто прыгнет, плашмя падая на русского, не успеет остановить раскрутившуюся рулетку. Первая осечка, вторая, третья… Как он оказался здесь? Как американец мог подумать, что Иван собрался стрелять в него? Как заставить собственные ноги двигаться быстрее? Как стереть блаженную улыбку с чужих губ?       Четвертая и пятая осечки. От выстрела до спасения возлюбленной души Америку отделяет пара сантиметров. Шестой щелчок… Револьвер абсолютно безопасен, и все, что может Джонс — это замереть, дико ухмыляясь, щерясь, продолжая с наслаждением наблюдать, как тоненький пальчик ритмично спускает крючок, за чем не следует никакого выстрела.        — Иван, — парень, присев, проводит рукой по мягкой, чуть пухлой щеке, пытаясь поймать мечущийся взгляд. Он видит, что русский, пусть и вроде как поглощённый бредом минуту назад, сейчас уже пришел в себя и просто играет с ним. — Ваня…       Осторожно, стараясь не навязывать своих прикосновений, Альфред провел большим пальцем по влажным губам, смазывая раздражающую его улыбку «для всех».        — Фредди, — Россия все так же продолжал смотреть куда-то мимо, но его губы задрожали, а белесые ресницы слиплись от скопившихся в уголках глаз слез. — Я…       — Тише. Ничего не важно. Всё в порядке. Я помогу.

***

      Беря чужой вес полностью на себя, Джонс под задорное «un, deux» и мерные хлопки смеющегося Франциска вальсировал, удерживая Ивана за и без корсета тонкую талию.        — Быстрее, быстрее! Неужели ты выдохся, mon cher? Руку выше! Быстрее! Альфред рыкнул, поднимая руку выше и прижимая русского к себе сильнее, чтобы тот не упал, а его ноги не соскользнули с ног американца. Он стал его ногами, его опорой, наконец-то сдержал обещание. Спрятал Ивана за своей спиной. Не будет никакого РСФСР. Он не отпустит Романова.        — Всё-всё, ради Бога, хватит мучить несчастного Жана! Клянусь, ты сейчас раздавишь и его, и мое чувство прекрасного! — Франция подскочил к прыснувшему Ивану и буквально вырвал его из цепких ручонок американца, помогая сесть на диван. — Ты ужасно вальсируешь!  — Да ладно тебе, Франс, ты преувеличиваешь, — Альфред тут же с хитрым прищуром задрал нос — сейчас-то Иван скажет все, что думает о критике этого незваного гостя, скажет, что в танцах главное не скорость, а процесс! — Что взять с малявки, хотя бы на ноги не наступает, и то ладно.        — Кто это тут малявка?! — парень, возмущенный, со свистом набрал полную грудь воздуха и вскочил с пуфика, на который успел опуститься пару мгновений назад. — Франциск, отсчитай!        — Un, deux, trois… ***        — …четыре. Раз, два, три, — Иван крепко сжимал дрожащее плечо, стараясь удержать равновесие — Альфред не давал ему вальсировать самому, до боли впившись пальцами в бока, поставив ноги русского на свои, — четыре. Раз, два…         — Джонс, отпусти.         — Три, четыре, — Россия вздрогнул, чувствуя, как сильнее вдавили пистолет ему в бок, — раз, два.        — Чего ты добиваешься? — Россия расслабился, слыша с той стороны от двери подсобки, в которую затащил его Америка, громкий топот массивных сапог. Он знал. Босс сразу сказал, что не позволит зайти им так далеко, как в прошлый раз. Не позволит. — Ты же понимаешь, что за твои ту…       Счет резко оборвался и в образовавшейся тишине стало так абсолютно и невыносимо глухо, что слова русского не долетали даже до его собственных ушей. Терялся сам смысл говорения. Смысл взывания к совести американца за неимением оной.         — Я… — Иван не мог вспомнить, хотя возможно это было просто наваждение темноты, какого цвета были глаза Америки. — защищаю тебя от него, ведь так?.. Он ведь не…        — Ал, — холодок пробежался по спине, но движимый быстрой кровью Россия слегка наклонился, прищуриваясь — американец все еще не позволял ему встать на собственные ноги. — Что с тобой случи…        Брагинский опять не успел договорить — Америка, будто сгорбленный до этого, резко выпрямился как отпущенная пружинка, носом утыкаясь в прохладную щеку русского, распахивая глаза: поддернутые красной дымкой радужки и сузившиеся в точку зрачки. Он словно чего-то ждал. Осознания, понимания, узнавания… Иван не узнавал!        Россия было дернулся, когда боковым зрением увидел движение, но, удерживаемый чужой рукой за талию, не потерял равновесия. Америка, все так же не отводя взгляда, достал из собственного кармана пакет, наполненный в свою очередь пакетиками поменьше, в которых пестрели разношерстные пилюли всех цветов, форм и размеров, и потряся им перед самым носом Ивана, сунул их ему в карман пальто.        — Видишь. Малыш Ал так борется. Так трет память, что даже ты не помнишь, — щелчок затвора пистолета и Россия снова чувствует землю под ногами, слышит обратный отсчет — опять из-за них ломают дверь, — так старается, что… — парень сглатывает и вновь улыбается. Широко, ярко, так радостно. Так радостно, и Иван вспоминает. — Что мне хочется его прикончить.       Дуло будто телефонная трубка передающая звук выстрела с той, с другой стороны: Алло, братик Альфи, Райан у аппарата.

***

      — Привет.       Опять этот осуждающий взгляд в спину. Вечно так. Раз за разом, год за годом, век за веком. Казалось, что даже природа последнее время осуждает его. Последнее время — это века эдак три. Хотя чего уж природа, огонь, горя синим пламенем, кидался, пытался спрыгнуть с конфорки и будто шипел: «Я знал, что ты станешь таким. Ты никогда не был жертвой. Надо было жечь тебя сильнее, каждую твою никчемную жизнь».       — Привет, меня что, не слышно?       Нажим. Все всегда говорят с ним с нажимом, будто внушая ему свою силу, стараясь не показывать собственного страха. Словно он бешеный пёс.       — Слышно.       Наверно, Россия отвечает слишком тихо, потому что стоящий у него за спиной Казахстан еще больше напрягается — задумчивость России не приносит добра. Его напряженность не приносит добра.       — Слушай, брат… Ложка, которой все это время Иван беспорядочно гонял морковь в мутном бульоне, звякнула, падая на пол. А рука, которую Казахстан по-отечески закинул парню на плечо, была грубо скинута, за чем последовал быстрый удар.       — Ах ты ж, подмышка волосатая, — Дияр, скривившись, будто в неверии провел пальцами по скуле, по которой прошелся чужой кулак.       — Уходи, — России правда было жаль. Он просто сорвался, не хотел, так само получилось.       Иван отвернулся, подбирая ложку и вытирая ее о полотенце, после чего продолжил монотонное помешивание супа, который, он уже решил, выльет в унитаз: про лук забыл, про мясо забыл, про то, что абсолютно не голоден, забыл. Забыл, что некоторые личности умеют приходить в гости без звонка, еще и ключ при себе имеют. Хотя так даже лучше. Им стоит перестать приходить к нему. Им всем.       Брагинский мог бы предположить, к чему б этот тихий рык за спиной, но уж больно неожиданно-быстро прилетело по уху. Да так, что во втором ухе колокола зазвонили, а голова мотнулась, оставляя тело мешать суп, слетающий с плиты.       — Что ты там вякнул, сопля, — казах сделал выпад в живот противнику, но скорее ошарашенный, чем оглушенный Иван по-кошачьи мягко вильнул, уходя от удара, и одновременно босой ногой наступил в кипяточный бульон, пяткой размазывая несчастную морковь. — Ответа не слышу!       Казахстан слегка подогнул колени, словно готовясь к прыжку на распрямившего сгорбленную спину, покрывшегося фиолетовой дымкой русского. И Иван опять не успел атаковать. Не хватило какой-то доли секунды, чтобы перехватить чужую ногу, как ему со всей дури прилетело по коленке. Бешеный пёс?.. Отчего такие ассоциации?       Ноги подкосились, но русский успел рвануться, хватая Дияра за рукав и валя за собой в лужу уже морковного пюре. С остервенением извиваясь, даже не целя, наносил удары: несколько раз ударяя по собственной ноге, несколько раз попадая по оппоненту. Получая по лицу, ударяясь затылком о пол, вымазываясь, вымазывая Дияра в моркови, о которой последнее время так часто задумывается. Зачем ее стали выводить оранжевой? Изначальный цвет был куда лучше.       С каждой минутой удары становились все более и более вялыми — под конец они вообще скорее выглядели как роняние рук друг на друга. Еще пара минут, Иван даже от этой формы борьбы отказывается, и после двух вялых тычков под ребра со стороны Казахстана драка сходит на нет.       — Ну что? Удовлетворён?       Россия, поколоченный, весь в рыжей каше, раскинул руки, уставившись в потолок и боковым зрением наблюдая, как не менее чем он сам помятый Казахстан привстает на локтях, снимая приклеившийся к волосам лавровый лист.       — Более чем.       — Урод ты моральный, — Дияр ухмыльнулся и слегка толкнул русского в бок ногой, протягивая руку, как бы предлагая тоже встать.       — Ага.       — Ага, — парень передразнил Брагинского, но протянутую в ответ руку перехватил, вздергивая парня на ноги. — Мне не нравится твоя сублимация.       Россия мог бы вздрогнуть, но что-то пошло не так: то ли Казахстан шептал не так уж и пугающе, то ли его притягивания высокого Ивана за ворот к себе поближе уже перестали быть неожиданностью.       — Да ладно, все любят мою сублимацию.       Россия слегка покачнулся с ноги на ногу — казах тянул его все ближе и ближе к своему лицу, будто считал, что русский недостаточно четко слышит негодование в его голосе.       Возможно кто-то считает, что такого слишком мало, чтобы заставить кого-то такого как Иван покраснеть. Но этот кто-то явно не прав, потому что как только горячий язык пробегается по губам русского, он вспыхивает как новогодняя елка. Не надо быть гением, чтобы осознать различия поцелуев между мужчинами пятьдесят лет назад и сейчас. Наверно, стоит выразить ноту протеста…       — Ха! Смотри, не ледышка! — казах скалится, отпускает чужой ворот и тут же ребром ладони заезжает Брагинскому по боку, трепля за волосы согнувшегося пополам парня.       — Чтоб тебя, — русский злобно шипит, но, сделав шаг в сторону вновь готового к труду и обороне Казахстана, без труда наступает на, наверное, последний не раздавленный кусок морковки. И поскальзывается. И, гремя костями, падает вновь. И смеется, слыша чужой смех.