Ничего не слышу. Никого не чувствую.

      Вокруг пахло гарью. Небо, облака, земля, собственное тело и сознание, казалось, были захоронены под толстым слоем пепла — дышать удавалось через раз.       Ивана не хотели пускать к Джонсу. Да Иван и сам понимал, что не очень-то хочет его видеть. Не хочет видеть его не улыбающимся. Не хочет видеть его подавленным, растоптанным. Не хочет своим приездом укорять Джонса в проигрыше, в неспособности сдержать обещание.       — Герр Романов? — Ивана на секунду перекосило от обращения, будто фамилия оказалась оскверненной. — Вам разрешено навестить герра Джонса.       Сутуловатого вида немолодой мужчина отошёл от дверного проёма, рукой указывая, куда русскому следует идти. Правда, необходимости в этом не было никакой — домик, куда его привели, был малюсенький, низенький, в нем и была-то всего одна комната.       — Герр Романов, — русский подскочил на месте, едва не ударяясь головой о низехонький потолок, — у герра Джонса лишь совсем недавно спала лихорадка, не волнуйте его.       Иван нервно кивнул, и врач все с таким же непоколебимым устрашающим видом вышел, оставляя молодых людей наедине.       В полумраке, рассеиваемом свечами, с легкостью можно было рассмотреть каждый уголок комнаты: длинный обеденный стол, судя по куче кровавых тряпок, ещё недавно побывавший операционным; огромный чемодан, полный каких-то склянок, отличавшихся разве что формой; большая тёмная кровать, заваленная одеялами, в пучине которых едва ли можно было рассмотреть самую макушку Альфреда.       Аккуратно, стараясь наперед предугадать, какая доска заскрипит, а какая нет, Иван подошёл к постели, усаживаясь рядом на трехногий табурет. Вокруг пахло кислостью — пришлось потереть переносицу, чтобы не чихнуть. Вдруг со стороны вороха раздалось копошение — появилась забинтованная рука, тянущаяся стянуть одеяло с лица.       — Тише, — Иван осторожно перехватил чужую ладонь, останавливая. Пожалуй, это было чертовски малодушно, но русский боялся увидеть изуродованный британским пламенем лик друга.       — И-иван, — парень ещё больше закопошился, уже второй рукой стягивая с себя мешающуюся ткань. — Иван, это ты?       Россия замер, пока несчастное одеяло сползало, но уже после услышанной фразы: что с Алом? Он потерял зрение? Слух? Он восстановится? Но лёгкая паника оказалась напрасной: Джонс, хоть и выглядел как мертвец, выглядел как ничего себе такой мертвец. Бледный, с зеленоватым оттенком кожи, с блестящими от недавней лихорадки глазами, он все же был живой.       — Ты приехал, — русский измученно улыбнулся в ответ на улыбку Америки, скорее похожую на гримасу боли. — Вот дурак.       — Сам дурак, сопля мелкая, ещё учить меня будет, куда мне ехать, а куда нет, — Россия пододвинулся поближе к кровати и уткнулся губами в раскрытую ладонь американца. В глазах предательски не щипало. Лучше бы слёзы страха, но нет, ему просто сдавило грудь. Сдавило и не отпускало, словно железными тисками от ужаса того, что могло бы случиться. — Как ты?        Иван чуть повернулся, трясь щекой о чужую руку, бросая взгляд из-под ресниц, пытаясь всмотреться в посеревшее лицо так, чтобы не было заметно его безумного беспокойства. Для этого надо было как-то отвлечь не сводящего с него прожигающего взгляда Альфреда… ну или хотя бы для начала отвлечь себя.       — Умереть хочу, — Россия вздрогнул всем телом, ощущая, как странный холод пробирается ему под кожу.       — Что ты несешь? — Иван взвился искренне яростно. Пугая друга, пугаясь собственной реакции. — Бога хоть побойся!       Джонс сглотнул — не ожидал, что русский так подскочит и начнёт кричать на него из-за глупой фразы. Рука сама дернулась к нависшему над ним человеку. Пальцы осторожно скользнули под ещё холодный от уличного ветра мундир, забрались под сорочку, пробежались по выступающим ребрам — Америка пытался нащупать его, выжженное сердце России.

***

      — Иван?       Альфред лежал. Россия лежал рядом. Прямо в сапогах и одежде поверх всех одеял, но главное — рядом.       — М?       — Слушай, а что ты, — американец на секунду задумался, можно ли вообще задавать такие вопросы или все же это немного моветон, но передумал. — Как это? В смысле… — почему-то ещё секунду назад так ясно представляющийся в голове вопрос скрылся в тумане.       — Говори уже, — русский потянулся как кот и резко перекатился на бок, подкладывая руку под щеку и впериваясь своими фиолетовыми глазищами в Джонса.       — Что ты почувствовал, когда сгорела твоя столица? Россия задумался, открыл было рот, чтобы ответить, но потом вновь нахмурился.       — Фред, моя столица — не Москва. Иван опять нахмурился, но увидев напряженно-смущенного Джонса, тихо рассмеялся.       — Ты понял, о чем я, — американец тихо буркнул в ответ. География никогда не давалась ему легко.       — Наверное, ничего. В смысле, это было больно, конечно…, но потом просто пустота, ничего. Абсолютно. Будто вырезали сердце, — Иван, вновь откинувшись на спину, прочертил у себя на груди окружность и провёл пальцами будто ножницами, рассекая воздух, — а на его место банку пустую поставили, вообще без ничего.       — А у меня, — русский заинтересованно взглянул на друга: ведь он не спрашивал, Альфред сам решил поделиться, — будто бы что-то лишнее, будто бы кто-то ещё один во мне.       — Что значит кто-то ещё…       — Герр Романов! — Рев был такой силы, что подбросило и Ала, и Ивана. — Как можно! В грязной одежде! В постель к больному!       Русский моментально слетел с кровати, вытягиваясь по струнке, от чего испуг его становится еще заметнее под грозным взором разъяренного врача.       — Был лишь приказ не беспокоить, распоряжения о ненарушении личного пространства не поступало.       — По вашему это причина, чтобы смеяться? — казалось, и так до отказа накачанный злостью врач вспыхнул еще сильнее от тихого хихиканья со стороны Джонса. — Я спрашиваю, над чем вы смеетесь?!       Домик был до одури маленький, а потому звук пощечины прокатился по нему лишь раз. На секунду отвернувшийся, чтобы подмигнуть показывающему язык шкоде, Иван вздрогнул, замечая быстрое движение. Щеку нещадно обожгло — рука у доктора оказалась на редкость тяжелая.       — Прошу сейчас же вас покинуть помещение! — явно не сильно смущенный своим срывом мужчина, не отрывая высокомерного взгляда от все так же прижимающего ладонь к покрасневшей от удара щеке Ивана, прочистил горло и одним движением одернул сбившийся сюртук. — Сейчас же.       Россия сделал было уже шаг к двери — дурно это, лекаря не слушаться — но ему тут же преградили путь. Америка, скрученный, будто бы его прошивал насквозь не дающий нормально поднять руки и выпрямиться прут, до побелевших костяшек сжал в кулак грудки дернувшегося было доктора и встряхнул его, мотнув взад-вперед.       — А я думаю, это Вам, герр Вуйцик, стоит удалиться!       — Эй, Фредди, остынь, мне действительно пора, — пока врач, словно выброшенная на берег рыба, возмущенно хлопал глазами, Иван легко провел по руке американца, чуть сильнее надавливая на пальцы, заставляя разжать кулак и отпустить доктора. Но лишь на секунду.       — Нет! — Врач, полный возмущения, успел только открыть рот, как его тут же вновь схватили и с силой повалили на грязный пол. — Тебе не пора!       У мужчины то ли душа выскочила через пятки, то ли сердце вовсе остановилось, потому что прижатый за лицо к полу он лишь с ужасом распахнул глаза. Россия дернулся, подхватывая Джонса под руки и стараясь его оттащить, но слабое тело не послушалось — Америка и до этого был едва подъемным с его-то индустриализацией, а сейчас вообще весил как целый континент.       — Эй, Джонс, Джонс, посмотри на меня, — Иван, опускаясь на колени, положил руки на горячие щеки друга и не без труда повернул его лицо к себе, в то время как жутко скрипящий зубами под давлением чужой руки врач наконец очухался и начал лягаться… что, конечно же, было выходом в его ситуации. Правда, не лучшим. — Всё, довольно! Альфред, перестань!       — Не лезь! Американец злобно скривил лицо и, вырвавшись из объятий чужих ладоней, рыкнул, не отнимая руки от лица слегка посиневшего мужчины. Другой он наотмашь ударил Россию по лицу, тут же как по щелчку сбрасывая личину бешенства.       — Быстро же ты стал достаточно сильным… — Иван, зажмурившись, прижал руку к собственной, буквально за секунду онемевшей и налившейся свинцовой болью щеке, чувствуя, как кровь из разбитой губы стекает по подбородку, приковывая чужой взгляд.       — Иван, — парень словно еле выдохнул, подаваясь вперед и абсолютно не обращая внимания на врача, последний раз брыкнувшегося и наконец сумевшего выбраться из чужого хвата, а уже через секунду с криками вылетевшего из дома. — Иван…       — Не лезь, — русский дернулся, все так же не поднимая взгляда и отталкивая чужую протянутую руку.       — Иван, прошу…       Россия лишь на секунду поднял глаза — испуганный, потрясенный, переполненный безысходностью Альфред дрожал, с ужасом всматриваясь в чужие слезы, всматриваясь, и все так же не опуская протянутой руки. Иван захныкал. Обида, сильная как боль. Афронт!        Обидно. Больно.

***

      В собственном доме Иван чувствовал себя словно не в своей тарелке — за маленьким кругленьким стеклянным столом уместилось четыре страны и один Калининград. Все чавкали, болтали, хохотали и махали руками, обсуждая что-то — тема разговора моментально менялась, как только русский пытался вслушаться. Оставалось только гонять по тарелке все никак не остывающий мант, слепленный Дияром и сваренный Наташей. Вкусный, наверное. Однако очередной кульбит в исполнении несчастного пельменя-переростка остановила вилка Гилберта, отправившая еду в первоначальную точку назначения — в рот. Конечно же в свой.       — Ах ты ж, харя немецкая, — Брагинский прыснул, отодвигая от себя тарелку и щекой опираясь о ладонь, чтобы было удобнее наблюдать: Беларусь, наконец, просекшая, что это не к братику вернулся аппетит, а у пруссака не пропадала наглость, своей щедро перемазанной сметаной ложкой с размаху дала парню в лоб, на что Гил только пожал плечами, стер оставшимся от первого укуса куском теста сметану со лба, и как ни в чем не бывало съел, причмокивая.       — Ваня, давай я тебе еще положу, а то этот дармоед у тебя, наверно, половину перетаскал, — Орловская не очень-то и грозно погрозила Гилберту кулаком, тут же расплываясь блаженно-милейшей улыбкой при взгляде на Россию, будто бы он был пушистым крольчонком.       — Спасибо, Наташенька, не надо, я наелся, — Брагинский дернулся под все таким же добродушным, но все же что-то подозревающим взглядом сестры и решил, что надо бы ляпнуть что поубедительней: — вкусные очень, будто не свинью, а поросенка, прям молочного, на них заделали, да, Дияр?       — Ага, — казах, до этого что-то бурно обсуждавший с индусом — которого Иван, честно говоря, не ожидал увидеть удерживающим на пороге своей квартиры с милейшей улыбкой на лице практически дерущихся Беларусь и Калининград — удивленно обернулся. — Баран.       — Я баран? — Иван опешил, но ответ нашелся в сестре, угрожающе вставшей и направляющейся к плите.       — В мантах баран, — ага, провал. — Знал бы, если кушал.       Через несколько секунд перед носом русского появилась новая порция, но надеяться на этот раз на пруссака не приходилось — тот уже гаденько смеялся, предлагая привязать Брагинского к стулу и кормить насильно, за что опять получил в лоб ложкой. Да уж. В этот раз виктимность его больших пельменей была на нуле, потому пришлось озаботиться тем, чтобы стоящая над душой Наташа не решила невзначай послушать совета Байлшмидта.       — Они без моркови? — Брагинский, ложкой разломив один напополам, с недоверием всматривался в содержимое.       — Конечно, дурак что ли? — Казахстан покрутил пальцем у виска, с кислым выражением лица наблюдая, как друг словно щепетильная барышня ковыряется в еде. — Микроскоп дать?       — А? — увлеченный выискиванием Иван не сразу заметил прикованные к себе взгляды — все так и спрашивали: ты нормальный?       Подозрения со стороны Беларуси обычно не ведут ни к чему хорошему. России хватало и того, что он находился под чугунным колпаком у своего босса, еще и сестра с ее любовью… пришлось глотать.       — Ну и рожа у тебя, привереда, — Калининград скривился и, несмотря на все возражения со стороны Натальи, увел из-под носа мигом посеревшего русского тарелку. — А что? Сейчас ещё и в тарелку блеванет. А так хотя бы я съем.       Иван поморщился и принял из рук взволнованной сестры стакан холодной воды, наблюдая, как прусс под «за ваше здоровье» один за одним, не жуя, глотал манты, которые, кстати говоря, были скользкими и неровными — русского тошнило от одной мысли о том, что можно так просто заглатывать эти жабоподобные сгустки.       — Иван, может тебе полежать?       Обрадованный русский уже открыл было рот, чтобы несомненно согласиться с сестрой, тем самым выгоняя не очень-то званных гостей за порог, но опять же мерзкий, вездесущий, надоедливый как майский пух на кончике носа Гилберт не мог не внести свою лепту:       — Да какой полежать, слежался уже, — Байльшмидт, как истинный потомок Цезаря, жевал и говорил одновременно, поперепутно тыкая пальцем в щеку русскому. — Ты посмотри на него, он бледнее, чем Я, цветом уже со свои шелка больничные. Барышня кисейная, а не мужик, ей-Богу.       — Эй! — не то, чтобы оскорбленный, но все же оболганный Брагинский шлепнул прусса по вновь тянущемуся пальцу. — Чья бы корова мычала, — Иван понял, что это, возможно, была не самая лучшая фраза, лишь когда индус ненавязчиво кашлянул и с подозрительно хитрой улыбкой (которая, кстати, выглядела очень и очень лишней на обычно спокойном лице) подхватил:       — Он прав, Иван, выглядишь даже хуже, чем этот вот, — Индия кивнул в сторону Гилберта и мило-мило улыбнулся.       Вообще в последнее время все, что ни окружало Брагинского, выглядело подозрительно милым… ну кроме Гилберта. Ну и босса, пожалуй. Да. Он давно уже перестал казаться милым. Вспоминались шутки про Сибирь и расстрел. Вспоминались боссу и переставали быть шутками.       — Захлопнись, Гилберт, — слегка нахмурившаяся Наташа толкнула прусса в плечо и сверкнула глазами в сторону индуса, как бы предупреждая: он следующий. — Не вина ж Ванюши, что этот мерин сивый лезет и лезет к нему, лезет и лезет.       — Он-то лезет, а этот придурок стоит и терпит! Значит, правильно лезет! Иван еле сдержал стон, проводя ладонью по лицу и пытаясь стереть с него гримасу вселенской муки от этой перепалки по, в общем-то, не касающемуся их поводу.       — А вот и неправда! В последний раз как он его! — Беларусь воссияла как супернова и радостно вцепилась русскому в плечи, вставая у него за спиной, будто так и говоря: завидуй, это мой старший брат, он крутой, а твой не крутой, у тебя вообще старшего брата нет, убожество. — Застрелил его из собственного же пистолета! А ведь Ванечка болеет, да дорогой?       Брагинский скосил взгляд на до боли сжавшую его плечо руку. Не то, чтобы он скрывал правду. Просто каждый раз, когда он начинал её рассказывать, его перебивали и ему же начинали втолковывать, как и что было на самом деле… он просто соглашался.       — Не понимаю, о чем ты…       Иван тихонько повёл плечами, пытаясь незаметно стряхнуть, ну или хотя бы ослабить чужой хват. Но Наталья лишь усилила нажим, утягивая брата на себя, будто пытаясь заглянуть ему в лицо.       — Ни в кого я не стрелял, — опередив уже собирающиеся сорваться с чужих языков вопросы, Иван, несмотря на навалившуюся сверху сестру, все же встал и, стараясь не смотреть на более чем заинтересованные лица, пошёл к плите ставить чайник. — Он сам.        — А? — Гилберт сначала побелел, потом позеленел, а затем захохотал и покраснел в надрыве — удивительно-о. — Ага, классная шуточка, Соединённые Штаты Демократии застрелился — забавно. Я оценил. Даже почти поверил.       Все за столом улыбались, смеялись, что-то говорили Ивану с опять же улыбками на лицах. Что в этом смешного? Почему вы смеетесь?       Русский покачнулся, не без интереса замечая, как мир неожиданно зарябил, обращаясь в окружность из тысячи тысяч черных точечек, лишь в середине которой можно было разглядеть светлое пятнышко. Иван еле успел ухватиться за плиту, чтоб не растянуться хладным трупом прямо посреди кухни, в ответ на что огонь в очередной раз за этот день лизнул его пальцы, обдавая руку нестерпимым для ледяного тела жаром. Сердце. Его прекрасное сердце вдруг вновь облилось кровью и, захлебнувшись ей, закровоточило. Будто в негодовании, оно сделало еще несколько сильных ударов, словно огромный орел, посаженный в соловьиную клетку, и загорелось, проплавляя собой тело.       — Боже, — Казахстан в одну секунду округлил глаза и, прижав ко рту кулак, отвернулся, начиная обильно сглатывать. На самом деле Иван не знал, почему, но Дияр, далеко не неженка и не белоручка… впрочем, как и все страны бывшего СССР, почему-то больше всех пугался вида сердца, вываливающегося из грудной клетки России. Что, кстати, ранее случалось довольно часто, и, к слову, не так болезненно, как сейчас. Сейчас же русский, даже стоя над валяющимся на полу органом, чувствовал его не греющий, а обжигающий жар.       — Кажется, вам пора, — преграждая путь, Иван в одно мгновение перехватил протянувшую к его сердцу руку Наталью и тут же загородил его ногой, все еще не решаясь поднять.       Ну вот и началась веселая жизнь.

***

      Русский упорно отводил взгляд, мял натянутые до самых кончиков пальцев рукава и нервно кусал собственные губы, точно мелкая школьница, которую журит учитель — не простой, а тот самый, предмет давних томных вздохов и глупых размышлений. Вот только что-то подсказывало Ивану, что если он сейчас начнет как ни в чем не бывало хлопать ресничками, и слегка надув губки, расплачется, ему пропишут такого леща, что слезы брызнут уже не благодаря великому актерскому мастерству, а просто будут выбиты из глаз тяжелой как кувалда рукой босса.       — И?       — И?.. — Брагинский дернулся, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания устало потирающего переносицу человека. Безуспешно.       — Хватит! Хватит строить из себя идиота! — президент хлопнул ладонью по столу, но тут же, взяв себя в руки, медленно выдохнул. — Так. Садись.       Путин встал со своего места и, перетащив кресло практически на середину кабинета, толкнул туда Брагинского, который, не особо-то и сопротивляясь, плюхнулся.       — Сиди здесь.       — Вла…       — Сидеть! Сиди здесь, пока я не вернусь, я не разрешаю тебе вставать. Нельзя. Вообще, — босс подошел к собственному столу и, пихнув стопку каких-то бумаг в дипломат, развернулся в направлении двери.       — Владимир Влади… — Иван попытался вновь окликнуть президента, но резко развернувшийся на каблуках босс заткнул его жестом.       — Замолкни! — Брагинский слегка нахмурился и вжал голову в плечи, будто маленький замерзший воробушек, но на босса это не произвело впечатления. — От тебя помощи никакой. Раз сам ничего сделать, кроме как тюфяком отлеживать бока и болтаться как беспризорник с этим-как-его-там-Гилпёрдом, будешь сидеть здесь. Сидеть и молчать. Ни звука. Посильная задача для тебя?       Кивок и тяжелый вздох. Возможно, так даже и лучше.       — Через час у меня встреча с одним замечательнейшим человеком, голову страны которого ты давеча изрешетил на играх, олицетворяющих мир во всем мире, — босс бросил последний взгляд на страну и уже в дверях закончил: — Вернусь, когда все закончится. И лучше бы тебе за это время, наконец, включить мозг и тоже начать уже что-то соображать и делать для своего блага.       Дверь хлопнула и раздался щелчок замка. Гилпёрд. Серьезно?