Абстиненция

Появление Джима Гордона повлекло за собой всего два изменения в жизни Освальда. Он зачастил ставить на повтор песню Дэвида Боуи «Changes» и стал чувствовать себя непростительно счастливым. И, как ни парадоксально, от прежней жизни не осталось и следа. Отношения имеют тенденцию складываться совершенно непредсказуемо. Некоторые видятся раз-другой, понимают, что это не то, и разбегаются, так и не успев узнать друг друга. Есть те, кто проводят вместе много лет, но все равно остаются чужими. Есть эмоциональные калеки, которые уже однажды обожглись и подпускают к себе с неохотой, готовые в любой момент снова закрыться. А есть те, кто позволяет себя любить, и те, кому суждено быть вечно благодарным за это разрешение. И есть Джим и Освальд, которым не нужны договоры, условности, компромиссы и еще целый вагон слов, на которых семейные психологи обычно сколачивают свое состояние. Все складывалось само собой с такой легкостью, будто веками только и ждало, чтобы сложиться. Если бы кто-то спросил, Освальд не смог бы вспомнить, когда оставаться на ночь у Джима стало нормой, а совместный завтрак стал чем-то само собой разумеющимся. Джим настолько привык, что его скучные дежурства разбавляют забавные селфи Освальда из ресторана, что чуть не сошел с ума от тоски, когда Кобблпот однажды забыл телефон дома. Освальд настолько привык придумывать отговорки для мамы, что уже стал путаться: у Ника с работы, оказывается, день рождения уже третий раз в году, а переучет на складе делают почему-то несколько раз в месяц. Джим заставлял его улыбаться, мечтать, смеяться и радоваться мелочам. Он вдруг заметил, что у его дома растет совершенно очаровательная звездчатка, в центральном парке поставили несколько новых скамеек в уединенных местах, и, оказывается, им с Джимом нравится одинаковая пицца. В общем, жизнь казалось прекрасной. Оставалась лишь одна проблема, которую Освальд успешно игнорировал длительное время. Она росла и в одно прекрасное утро заговорила тоненьким, срывающимся голосом его матери: — Ты куда это? Конечно, она слышала, как он собирался. Гертруда, заломив руки, стояла в дверях сама не своя. — Эм, на работу? — кажется, это должно было быть утверждением. — Ты не работаешь по вторникам, — замотала головой она, подкрадываясь ближе. — Мам, перестань. У меня что, не может быть личной жизни? Мне двадцать лет. Конечно, это было ошибкой. У его матери начинался приступ негодования от словосочетания «личная жизнь», а если ей еще и не позволяли в ней участвовать…. Финиш. — Личной жизни! — взвизгнула она, падая на колени. — Вот так всегда, растишь их, лелеешь, а потом — пурх! — и они вылетают из гнездышка, оставляя маму на съедение червям*! — Каким червям? — поморщился Освальд. — Не выдумывай. Я просто хотел прогуляться. Он попытался поднять ее с колен, но она отмахнулась, безудержно рыдая и вытирая слезы подолом платья. — Ты п-п-постоянно пропадаешь…. У тебя проблемы, да? И ты не хочешь мне говорить? Освальд, я б-б-больше не выдержу! С-с-сижу тут в одиночестве и думаю, думаю, как ты лежишь там, совсем мертвый*, а рядом нет мамочки, которая смогла бы помочь*! — Мам… Она взяла тон выше, продолжая голосить. — Мамочка, пожалуйста, я кое с кем… — он обреченно прикрыл глаза, — подружился. Рыдания Гертруды прекратились так резко, будто кто-то выдернул вилку от магнитофона из розетки. — П-подружился? — Да. Ты его знаешь, он заносил док… — Джеймси? — охнула она. Освальд мельком удивился, как это она запомнила его имя (имя сиделки она не знала до сих пор), но ухватился за это, стараясь вытащить ее из истеричного состояния. — Да, Джеймс. Мы с ним иногда видимся. Ничего дурного. — Он красивый, — заявила она, глядя на сына снизу верх. Освальд немедля залился румянцем и ответил таким образом на все вопросы. — Ах, какое чудо! Мой мальчик влюбился! Освальд еще что-то бормотал про дружбу, а мать уже вскочила на ноги и принялась вальсировать вокруг смущенного сына, радостно что-то щебеча. — Так это он забрал у меня моего сладкого Оззи, паршивый мальчишка! Ух я ему покажу! — Гертруда вдруг замерла, широко раскрыв глаза. — Что? — забеспокоился парень, подходя к матери. — А зачем вам гулять по грязному и вонючему городу, пускай приходит к нам! Пускай хоть живет у нас! Кобблпот даже думать об этом не хотел. Тянуться за поцелуем и бояться, что за тобой наблюдает родная матушка — нет уж, увольте. Тем более, Джим не успеет взять его за руку, а ему уже выцарапают глаза за растление невинной души. — О таком думать пока рано, — поспешно отказался Освальд, — но если хочешь, я могу позвать его к нам на обед. — Обед? Глаза Гертруды загорелись огнем.  — Конечно, мой дорогой! Я приготовлю твою любимую шарлотку, хочешь? Ох, как давно я не стояла у плиты! Спустя пятнадцать минут причитаний она заметила, как Освальд жалобно посматривает на часы, и, наконец, сжалилась над ним. — Ладно, иди и поцелуй мамочку на прощание, а потом можешь бежать. И будь хорошим мальчиком! Из дома Освальд вышел, пребывая в растерянности. На деле все вышло куда лучше, чем он ожидал, но энтузиазм матери его настораживал, он боялся, как бы она не сменила милость на гнев и не пришибла Гордона сковородкой, когда тот заявится к ним в дом. Семейный ужин с полубезумной матушкой обещал превратиться в фарс, и Кобблпот нервничал, раздумывая, как воспримет Джим столь неожиданную новость. «Зато, — думал Освальд, запрыгивая в автобус, — я получил разрешение от мамы». Эта мысль значительно подняла ему настроение, и в объятия Джима он упал с широкой улыбкой. __________________________________________________________________________ * — напоминаю, что у Гертруды психоз, поэтому ее речь не всегда кажется адекватной.