Абстиненция

Незаметно прошелестел листвой конец октября. Последний месяц осени встретил Джима запахом чудесного глинтвейна, сваренного Освальдом, и снимком в «Готэм Дэйли» под большим заголовком «Геройства молодых офицеров». На фотографии Гордон пожимал руку капитану Саре Эссен и всем своим видом обещал городу безопасность. Запечатленный Харви излучал намного меньше энтузиазма, но губы тоже кривил многообещающе. Мысленно поставив галочку напротив цели «стать местным героем», Джим пересказывал всем и каждому свое приключение. Ключевым моментом его рассказа было желание доказать слушателю, что юные офицеры были обязаны успехом сэндвичу с тунцом. Харви потащил его покупать это чудо кулинарии в какую-то подозрительную будку на забытой Богом (и полицией) улице, и они мирно стояли в очереди, когда Финну Мелковичу вздумалось обворовать ювелирный магазин напротив. - И я слышу: шум какой-то рядом! Думаю: пойду, проверю, — делился он впечатлениями с капитаном Эссен, и та кивала с серьезным лицом, предлагая продолжать. - А Харви и говорит: у нас перерыв, давай поедим и пойдем. Но я будто чувствовал, что нужно действовать незамедлительно, — рассказывал он по телефону маме, мешая спагетти в кастрюле. - Подходим, а там этот чудак, чьи фотки у нас по всему отделению обклеены. Он даже не понял, что произошло, когда я его схватил! Еще и говорю, как настоящий легавый: "Вы арестованы за кражу... Имеете право хранить молчание", — рассказывал он Освальду, накладывая в тарелку слишком много пасты. - Герой, — промурлыкал Освальд, улыбаясь, — и что теперь? - Детектив Эссен нас похвалила и сказала, что позволит нам принять участие в каком-то интересном деле. - Вас, наверное, допустят к расследованию, что зашло в тупик, — предположил Кобблпот, наматывая вермишель на вилку. — Свежий взгляд и все такое. - Представь, если мы его раскроем! — загорелся Джим. — Меня тогда сразу, наверное, повысили бы до детектива. - Не знаю, можно ли так. Там нужно прослужить на одной должности какой-то срок, прежде чем получать повышение. - Ой, не порть веселье, — скривился Джим и кинул в Освальда скомканную салфетку. - Хорошо-хорошо, господин детектив, — хихикнул Освальд, — больше не буду, а то еще арестуете меня. - Я тебя и так арестую. - За что? - За то, что ты меня своим видом соблазняешь. - Да ну-у-у, — заигрывающе протянул Кобблпот, невзначай касаясь рукой колена Джима под столом, — и что же я такого делаю? - Бессовестно меня провоцируешь! Джим повалил смеющегося парня на пол, целуя везде, куда мог дотянуться. Конечно, поцелуями начинающий провокатор не отделался, и когда они, раздетые и довольные, вернулись к трапезе, спагетти уже склеились и остыли. Сексом они занимались непростительно много. Настолько, что соседи Гордона разделились на два лагеря: те, что подмигивали ему на лестнице, и те, что стучали шваброй в потолок, призывая к тишине. Освальд утверждал, что нет ничего неудобнее секса на кухонном столе (конечно, Джим, это не ты же упираешься лопатками в эту деревяшку!), любил минеты в прихожей (да не опоздаем мы, не опоздаем) и особо душевно стонал в душе (ты такой смешной с этой пеной на волосах). Кобблпот как-то пожаловался, что секс — это единственное, чем они занимаются, но он и сам прекрасно знал, какое это преувеличение. Они окунали друг друга в свои миры, смешивая жизни на огромной воображаемой палитре, и не сказать, чтобы были недовольны результатами. Джим теперь умел подбирать галстук к рубашке, знал, что носить желтое с зеленым — признак дурного тона, и понял, что под штаны с подкатами не следует надевать ярко-фиолетовые носки. Он начал разбираться в вине и приятно удивил маму, посоветовав отличное полусладкое Liebfraumilch[1]. Он смог бы без проблем назвать пять отличий оперы от оперетты, научился готовить все виды паст, названия которых мог выговорить с первого раза, и понемногу читал книги из составленного Освальдом списка. Он осознал, что выставки и экспозиции — залог хорошего времяпровождения, особенно если тебе достаётся легкий поцелуй у каждого третьего (по выходным каждого второго!) экспоната. Джим начал открывать для себя Готэм: парки, в которых и полчаса нельзя было просидеть, чтобы не услышать визг женщины, у которой украли сумочку; тихие ресторанчики "для своих", где все знают тебя по имени и где ты знаешь всех; и небывалой красоты виды с крыш готэмских небоскребов. Освальд, в свою очередь, узнал, что такое рок-концерты, когда Джим потащил его на U2 в одном из закрытых клубов, и если музыка так и не перекочевала в его плеер, то атмосферу подобных мероприятий он находил очаровательной. Джим познакомил его с киноклассикой, и осенние вечера пролетали незаметно за смешанным в одной банке солёным и карамельным попкорном и бестселлером вроде Звездных Войн или Крестного Отца. Освальд впервые попробовал японскую и тайскую кухню, знал, почему Хугарден круче, чем Карлсберг, прокатился на всех имеющихся в Миле развлечений аттракционах и научился стрелять в тире. Он узнал, что кататься рано утром на велосипедах безумно здорово и не менее забавно обгонять почтальонов, которые надувают щеки от усердия, чтобы везде успеть. Это был их идеальный мир, в котором им не понадобились года, чтобы понимать друг друга с полуслова. Но у Джима ещё также Работа — именно так, с большой буквы. Когда с уст Джима слетало это слово, Освальд улыбался и знал, что вечером они не увидятся. Работа делала Гордона уставшим, нервным, но по-своему счастливым, и Кобблпот с интересом слушал Джима, когда тот приходил домой и ел холодный рис прямо из кастрюли. Только лишь хмурился иногда, когда Джим на эмоциях расписывал, какие кадры порой попадают в участок. У Джима ещё был Харви — нечасто, но бывало, и Джим постоянно опаздывал в бар на встречу с другом, потому что каждый раз Освальд заманивал его в постель и, посмеиваясь, удерживал там всеми известными способами. Он ни разу не спрашивал, был ли Джим в те загулы с Буллоком с кем-то ещё — Джим, конечно, не был: да, он танцевал до упаду, орал в караоке и вливал в себя стакан за стаканом, но как только Харви цеплял какую-нибудь девочку, сразу ловил такси и ехал домой. Дома в такие дни Освальда обычно не было, но постельное белье пахло им совершенно точно. Харви, напившись, как-то спросил у него заплетающимся языком, закинув руку на плечо друга: - Неужели он совсем не ревнует? Джим замотал головой так рьяно, что все вокруг не то что задвоилось — удесятерилось. - Он мне доверяет. - И что, ни разу не хотел пойти с тобой и посмотреть, чем ты тут занимаешься? - Я его уже не раз звал, но он постоянно отказывается, — жалуется Джим и топит сомнительное горе в стакане «Кубы либре»[2]. - Почему? — Буллок выглядит озадаченным. - Он говорит, что каждому нужен день, чтобы напиться с друзьями и как следует оттянуться. Даже слушать меня не хочет. Тебе-то хорошо, затащил девчонку в туалет, и все... А мне домой ехать или вообще утра ждать. Хотя чаще всего оно того стоит. - Фу, Джим, прекрати свои гейские россказни, — Харви смеётся, — а то мне тоже, не дай Бог, захочется. И они уже смеются вместе, вытирая слезы, и Джим благодарен за то, что у него эти вечера есть. У Освальда тоже есть работа и есть коллеги, которых он упорно отказывается называть друзьями. Освальд рассказывает о буднях как-то выборочно, что Джим понимает не сразу: вроде бы сотни забавных историй вроде той о недоваренном кальмаре, пошевелившем щупальцем у кого-то во рту, но никогда никаких имён и, что ещё меньше нравится Джиму — никаких проблем. Он узнает о том, что в "Моём алиби" была перестрелка, только во вторник утром, хотя у Освальда в понедельник была смена. Гордон тогда жутко разозлился, но Кобблпот признался, что во время перестрелки они с ребятами пытались вытащить тушку с полок в холодильнике и он узнал обо всем уже постфактум. Освальд говорил уверенно, громко и смотрел Джиму в глаза — и Гордон поверил. Поверил, но все равно не оставлял попыток посоветовать Освальду найти что-нибудь другое. Его просьбы участились, когда как-то раз он забирал Освальда с работы и увидел, как того хватал за руки какой-то седеющий мужик. У него чесались кулаки, но Кобблпот повис у него на плече, пытаясь образумить — нападать на помощника генерального прокурора было глупостью вселенских масштабов. Даже за то, что он пару раз хлопнул Освальда по заднице. Кроме работы, у Освальда была мама. Бывало, что их неспешные беседы прерывал звонок, и Освальд виновато улыбался и уезжал. Иногда она просто просила поговорить, и тогда Освальд закрывался на кухне, что-то ей рассказывал и возвращался оттуда выжатый, как лимон. Но бывали и пугающие вещи: после звонка матери Освальд не улыбался виновато — он вообще не улыбался, только обнимал Джима крепче обычного и уходил. Гордон думал, что это моменты обострения у Гертруды психоза — Освальд на следующий день всегда приходил уставший, разбитый и немного смущенный. Но Джим понимал, он просто подсовывал парню кружку кофе с молоком, пакет с зефиром и принимался рассказывать об офицерских буднях, с облегчением наблюдая, как Освальд оттаивает. Ноябрь так же умиротворенно перетек бы в декабрь, если бы не приближался запланированный на пятницу ужин с Гертрудой (пятница, 13-е, Оз, ты серьезно?). И как бы Гордон ни храбрился, нервничал он куда больше, чем в теории стоило. Пожалуй, если выбирать между арестом преступников и семейным ужином с мамой его дорогого друга, то первое сделать казалось намного легче. _____________________________________________________________________________ [1] Liebfraumilch — полусладкое белое немецкое вино, переводится как "Молоко Богородицы". Оно недорогое, но действительно очень вкусное. Если как-то встретите — советую. [2] — алкогольный напиток на основе рома и кока-колы, считается одним из самых популярных коктейлей в мире. Он входит в список «современной классики» международной барменской ассоциации. Ah-un (Япония) — понимание друг друга без слов, возникающее со временем между влюблёнными и старыми друзьями.