Дочь Мародёров

Гермиона оказалась моей соседкой по комнате. И за эту нелепость следующим утром я готова была проклинать богов всех религий. После того, как мы вечером разложили вещи, едва не на каждую выслушивая экспертное мнение чересчур образованной девочки, и легли спать, выяснилось, что Грейнджер разговаривает во сне. И не просто разговаривает, а цитирует учебники. Первые чары полога тишины прервали её на второй главе учебника по трансфигурации, и мы смогли заснуть в тишине, но уже через несколько часов я проснулась под пятую главу "Истории Хогвартса". Всю ночь мы с Парвати, тоже умевшей накладывать эти чары, спали едва не посменно и, конечно, совершенно не выспались. И к тому же утром, едва не за час до завтрака, всю комнату перебудил отвратительный звон механического будильника Гермионы. И заснуть не получилось, потому что неудержимая Грейнджер принялась топать по комнате и шумно собираться. Я пожалела, что не поступила на Слизерин - там у каждого была своя спальня. И там не было Гермионы. Это было просто царской привилегией. - Грейнджер, умри, пожалуйста. Выглянув из-под одеяла, я переглянулась с произнёсшей это Фэй. Это была худенькая девочка с длинными чёрными волосами, серыми глазами и бледной кожей. Если бы мне задали нарисовать монохромность - она бы стала моей моделью. В её почти прозрачных глазах плескалась такая чистая ненависть, что себя в своих душевных порывах почувствовала совершенным ничтожеством. Я перевернулась на другой бок и сильнее закуталась в любимое мягкое одеяло. Вчера вечером, стоило мне вернуться из душевой, моя постель показалась мне тогда гораздо уютнее и мягче. И новее. Видимо, один из домовиков Сириуса успел чуть ли не с нуля пересобрать эту старую кровать, поменяв все - от обшарпанных деревянных балок и балдахина, до матраца, одеяла и подушек, не говоря уже о том, что постельное бельё было моим, из дома. Я перевернулась на спину. Сон не шёл. Спасибо, Грейнджер. Вместо того, чтобы нормально выспаться, я в семь утра отправилась на завтрак вместе с озлобленной Лавандой, которой тоже не случилось заснуть. Фэй и Парвати сказали, что хотят попробовать доспать свою норму. Гермиона помчалась в библиотеку, и тишина приятно ласкала гудящую от утомления голову. Только от этого она не переставала болеть. Положение усугубляло то, что мы заблудились. В Хогвартсе было сто сорок две лестницы. Одни из них были широкие и просторные, другие — узкие и шаткие. Были лестницы, которые, по рассказам старост, в пятницу приводили совсем не туда, куда вели в четверг. Были лестницы, у которых внезапно исчезало несколько ступенек в тот самый момент, когда ты спускался или поднимался по ним. Так что, идя по этим лестницам, надо было обязательно прыгать. Если бы у меня была метла, я бы наплевала на общественность и передвигалась в замке исключительно по воздуху. Но первокурсникам было запрещено иметь их при себе, и это ограничение привело к тому, что по пути в Большой Зал я попала на как раз на исчезающие ступени и, визжа как раненная выпь, упала на как раз поворачивавшую внизу лестницу. Пролететь получилось метров пять, не больше, но моей ноге этого хватило, чтобы она громко хрустнула. Я оторопело посмотрела вниз. Нога была неестественно вывернута. Из красного от крови разрыва на коже торчало что-то белое и острое. Я почувствовала, как сознание медленно уплывает от понимания того, что это кровавое месиво - моя нога. Сирена завелась, и я закричала. От боли, от паники, от осознания того, что со мной только что случилось. Какой-то мальчик лет пятнадцати, с желтым галстуком, услышав мой крик, схватил меня на руки и, перепрыгивая по несколько ступеней сразу, поскакал куда-то вверх. Кровь текла и текла, и капала на пол, и за нами тянулась дорожка из кровавых пятен. Через несколько минут он посадил меня на кушетку в Больничном Крыле, но тогда я уже мало что осознавала. Кроме того, что мне было очень больно. И обидно. И страшно. Словно сквозь вату я услышала, как женский голос упоминал бога, а потом сознание ещё раз сильно поплыло, в глазах потемнело. Хогвартс меня встретил. И, кажется, я ему не понравилась.