Дурные привычки и прочие неприятности

      — Как жизнь? — поинтересовалась Гермиона после бурных приветствий. — Тройной скотч, — ответил я официанту, но при этом выразительно глянул на подругу. — Это ответ? — Это состояние души, — буркнул я, глядя вслед официанту, лавировавшему между столиками шумного маггловского бара. — Мы так рады, что ты пришел, дружище, — гаркнул Рон, перекрикивая музыку. На импровизированной сцене в углу парочка, гитара и саксофон, пытались выдавить из себя звуки рождественской песенки. — Я  сбежал бы в Арктику к пингвинам, знай заранее, какой «сюрприз» ожидает меня все эти дни. Гермиона упала лицом на сложенные руки и простонала: — В Антарктиду, Гарри. Пингвины живут в Антарктиде. — Да хоть в Мордоре, какая разница. Гермиона прыснула и, протянув руку, запустила ее в мою шевелюру. — Так ты прочел? — уточнила она, потрепав меня излюбленным жестом. — Всё, что ты прислала. Спасибо, подруга. Магглы умеют сочинять истории, особенно про магов. Это помогло мне не сойти с ума. — Или те, кто их пишет, не совсем магглы. Я всегда думала — вот напиши мы нашу историю, книга была бы бестселлером. Рон посмотрел на нас странным взглядом, но тут же решил не вникать и принести реальную пользу, помогая официанту разгрузить тяжелый поднос. Гермиона пододвинула поближе орешки, отставив оливки, а мы с Роном, дурачась, долго перетягивали между собой блюдо с мясными закусками. Рон победил и, придвинув тарелку поближе, легко поднял двухпинтовую кружку пива одной рукой. — Счастливого Рождества! — проорал он на весь бар. Взгляды всех посетителей обратились к нам, какая-до девушка громко хихикнула, саксофон выпустил пронзительную трель, и в один миг все посетители загалдели, зашумели и захлопали друг друга по плечам, поздравляя с наступающим праздником. «Я мог бы проводить здесь каждый день, — подумал я, залпом осушив половину тройной порции терпкого крепчайшего напитка, —, а вместо этого пять месяцев сидел взаперти в доме, который я терпеть не могу, в компании женщины, которую я, как мне кажется, должен любить». — Ты знаешь, что в доме на Гримаулд пять гостиных и две оранжереи? — спросил я Рона, печально усмехнувшись. — И, кстати, еще два бассейна. Ужас и неверие, отразившиеся на лице друга, заставили меня звонко рассмеяться. Совсем, как раньше. Почти как раньше.

***

—... а позавчера, — продолжал жаловаться я, — их набежало больше, чем родственников Арагога. Рон вновь округлил глаза. — Ага, тебе бы понравилось, гарантирую. Снуют по дому туда-сюда, в каждой руке по десятку объективов да штативов, лезут во все комнаты, светят в глаза. Стекляшки круглые, блестящие, палки длинные. Ну чисто пауки. Так и тянет чем-то запустить. Да еще и художники эти, Бартолли и Крейгер. Гермиона пискнула от удивления. — Ага, именно они. Говорят, знаменитости какие-то. Уже неделю почти живут: присядьте тут мисс Джинни, ах, какая бездна вкуса, мисс Джинни, добавьте страсти, мисс Джинни… Джи умеет выбирать самое лучшее. Жаль, что это не касается меня. — Гарри, Гарри, — покачала головой подруга, — почему ты считаешь, что ты не самое лучшее, что она могла выбрать в жизни? — И потом этот дурацкий конкурс… Ты понимаешь, как это важно для нее? Она так хотела выиграть, — добавил Рон. — Важно! — взвился я.— Важно?! Послушай, друг мой, что ей действительно важно. То, что у нее есть место, где никто не будет указывать, в какой именно угол нужно поставить антикварную кушетку. Где можно иметь двадцать комнат. Пустых! В которых никогда не будет шума, суеты и толпы людей. Важно, что она Джинни, а не… — я обозначил пальцами кавычки, — «младшая и единственная дочь семьи Уизли». Важно не готовить еду и не гладить на целую ораву старших братьев. Пожалуй, еще немного денег, чтобы позволить себе купить ту самую кушетку и очередной маггловский подсвечник шестнадцатого века, сделанный без капли магии, и от этого в три раза дороже. А то, что к этому прилагается бывший герой со стаей мозгошмыгов в голове… ну надо же чем-то жертвовать, да? — выплюнул я окончание фразы. За время моей экспрессивной речи Гермиона трижды пронесла мимо рта зажаренный орешек фундука. — Тебе не кажется, что ты слегка пережимаешь, друг? — спокойно спросил Рон. — Это я еще не дотягиваю, — в тон ему ответил я. — В конце концов, есть вещи, которыми я не готов делиться даже с тобой. — Но с радостью поделишься с ней, не так ли? — Рон взмахнул рукой, с трудом удерживая бывшие две пинты. Остатки плеснувшей через край жидкости смачным плевком приземлились на джинсы Гермионы. — Возможно, — тихо сказал я. — Просто она единственная, кто может понять. — Ах-ах-ах, — саркастично покачал головой Рон. — Умница Гермиона, всегда знает, что нужно несчастным и угнетенным! Когда наорать, а когда приласкать, да? Всегда готова протянуть руку помощи, — раскрасневшийся Рон весьма однозначно крутанул кулаком в районе паха, сопроводив непристойный жест движением бедер. И тут же на его щеке заалел след от пощечины, хлестко выданной Гермионой. — Я должен еще и тебе сказать, что мы никогда… — пробормотал я, уставившись в пустой стакан. Рон перегнулся через голову присевшей обратно Гермионы так, словно на ней была надета мания-невидимка. — Гарри Поттер, — зло процедил он, — вернись с войны. И, в конце концов, реши, что тебе нужно. И кто тебе нужен. Может быть, я пойму. Потому что тот Гарри, которого я знал, куда-то задевался. А другого так и не появилось. Как появится — пусть сообщит. Может, мы с ним заново подружимся. Рон швырнул почти пустую кружку на стол и быстрым твердым шагом вышел из бара. — Так и есть, Рональд, так и есть, — прошептал я, прикрыв глаза. Я услышал вздох Гермионы: — Он просто не знает, как сказать иначе, Гарри. — Я понимаю, — кивнул я и жестом подозвал официанта. Мы, не сговариваясь, заказали большую чашу рождественского пунша — сладкого, пряного и крепкого. Пить его после скотча мне, конечно, не следовало бы. Но уж слишком емкость на соседнем столе напоминала серебряный котел № 4, все шесть лет простоявший в кабинете зельеварения на второй сверху полке за левым плечом Снейпа. И от того, как сосредоточенно закусив губу Гермиона разливала напиток маленьким черпачком в низкие широкие стаканы, стараясь не пролить ни капли, словно он мог прожечь дыру насквозь в нашем столе, мне стало очень горячо внутри и ужасно защипало в глазах. Но я не смел даже сдвинуть очки, чтобы смахнуть с ресниц неприятную влагу. Мы молча пили — завязка разговора никогда не была нашей сильной стороной — пока молчание не стало совсем гнетущим. — Он мне так и не поверил, — выдохнула Гермиона, когда молчать стало уж совсем невмочь. — Джинни мне тоже, — мрачно кивнул я. — Но почему? Я не понимаю, не понимаю, — подруга в замешательстве потерла висок. — Может потому, что каждый судит по себе? Возможно, нам давно нужно было сделать то, в чем нас так упорно обвиняют. Я хотя бы не чувствовал себя таким идиотом. — Что бы ты там ни думал, я столько не выпью, — рассмеялась Гермиона и тут же очень серьезно подняла на меня глаза. — Ты мой друг, Гарри. Единственный. А друга, в отличие от любовника, найти не так-то просто. — Где ты это вычитала? Или уже собственный опыт? — язвительно полюбопытствовал я. Гермиона кивнула и прикрыла глаза, идеально повторив мое давнее движение. «Да, все именно так, как ты подумал». — Герм… — ахнул я. — Чему ты удивляешься, Гарри? Любовь на войне не живет долго. Если, конечно, в живых остаются оба. В мирной жизни ей не хватает… — Цели? Адреналина? — Точек совпадения. У нас с тобой их больше, чем кажется. — Да я вообще-то недальновидный тупой урод. — Ты просто глупый мальчишка, — сказала Гермиона и, накрутив прядь моих волос на палец, с силой потянула мою голову ближе. — Мальчишка, который удосужился умереть, но так и не смог повзрослеть. И которому срочно нужно чем-то себя занять. — Ах, простите, тетенька Гермиона, — издевательски залепетал я, — завтра я устроюсь на работу в аврорат и стану главным аврором, заведу себе двух, нет, трех любовниц и по утрам буду совершать пробежки вокруг озера в Гайд-парке. — Ты бы хоть жрать начал, — саркастически сказала Гермиона, выпустив мою злосчастную прядь, — одни кости торчат. И пить бы стал поменьше. — Валяй, мамочка Грейнджер, учи меня жизни, — я потянулся за черпачком и налил еще пряной жидкости в наши стаканы. На столе расплылась лужица. Конечно, я слегка промахнулся. — Кое-кого неплохо бы и подучить, — заметила подруга, моментально промакивая лужу салфеткой. — Жаль, учителей достойных не осталось. — Чем могу… — развела руками Гермиона. — Тебе бы еще порку профилактическую, чтобы думал, что говоришь и делаешь. — Думал? — возмутился я. — Уж чья бы корова… Очень-то ты умная, когда дело касается других. А сама-то… — Я всегда думаю, Гарри. И принимаю правильные решения. — Ага. Ты сдала Ж.А.Б.А. потому, что это правильно. Учишься дальше потому, что это правильно. — А ты бесишься потому, что не можешь придумать себе дела. — Все-то ты про всех знаешь! Про себя тоже? Да ты все еще с Роном потому, что считаешь, что так «правильно». Хотя я вижу — не спорь! — что тебе это тяжело. А лучше, — я опрокинул остатки пунша из стакана и громко глотнул, — верни память своим родителям и спроси, согласны ли они были на тихую безоблачную жизнь в Австралии, в то время как их ребенок ежедневно рисковал жизнью тут. Ты вынудила их бросить тебя, даже не удосужившись спросить. И посчитала, что это будет правильным для всех. Эти был запрещенный прием, и я знал это. Не понимаю сам, почему я это сказал. Может быть для того, чтобы пробить вечную рассудительность своей подруги. Чтобы увидеть две дорожки слез, медленно сползающих из уголков карих глаз. Чтобы не мне одному было так ужасно больно за потери. Чтобы, черт возьми, увидеть, как кто-то тоже сожалеет о минувшем. Гермиона часто заморгала и вокруг ее глаз появились смешные черные ореолы, как у игрушки в маггловском кукольном театре. — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, — прошептала она, приложив к губам руку, подавляя всхлип. — Это мое решение. И оно очень правильное. Подруга засуетилась, порылась в сумке, вытащив пару мятых купюр швырнула их на стол, и, расталкивая плечом посетителей, заспешила к выходу. Я знал, что так будет. И знал, что был неправ. Гермиона кинулась разыскивать своих родителей через несколько дней после победы, всеми правдами и неправдами выпросив у МакГонагалл трансконтинентальный портключ. Вернулась из Австралии пришибленная, очень тихая и тут же, не сказав и пары слов, отправилась в свой маггловский дом, где на третий день Рон разыскал ее на ковре у разожженного в мае камина в компании бутылки вина и маггловской детской книжки с картинками. Так рассказала мне Джинни, и с тех пор мы предпочитали молчать. Это было самое страшное табу, самая запретная из тем наших разговоров. И вот сейчас я вдруг, по страшной, свойственной только мне глупости, ударил подругу самым сокрушающим оружием, которое только мог отыскать в своем арсенале, ее личным Круцио. Мистер и миссис Уилкинс, лишившись большой части воспоминаний, недолго пробыли вместе. Мы еще не отыскали способа уничтожить второй крестраж, а миссис Уилкинс уже стала миссис Вендлер и в апреле девяносто восьмого обзавелась малышкой Делайлой, черноволосой и черноглазой. Мистер Уилкинс подарил придуманную Гермионой фамилию своей старшей медсестре, усыновив двух ее близнецов. Обрати Гермиона свои чары вспять, даже при условии, что у нее получится идеально, она сделала бы несчастными семерых людей. Она решила то, что решила, и сделала то, что сделала. И я, конечно, не имел права ее осуждать. Ох, какой же я дурак! Мерлин побери мой длинный язык, который бежит впереди мыслей! Бедной Герм сейчас очень больно. Я со стоном опустил голову на скрещенные руки, и проклятая горячая жидкость наконец-то потекла из-под моих век, не даря ожидаемого облегчения. Я дурак, кретин, и если я сам не могу разобраться со своей жизнью, то какое право имею портить ее другим? Самым близким. Как будто мало было вокруг меня смертей и боли, за которые я в ответе. Как будто мне нужно еще…