Дурные привычки и прочие неприятности

      Таксист растолкал меня у названного дома. Не глядя сунув ему одну из купюр, я повернулся и, пройдя несколько шагов до крыльца дома номер двенадцать, тупо уставился на широкую деревянную дверь, отделанную металлическими завитушками — красное дерево и позолота. Рождественский венок, перевитый чем-то алым и золотым, покачивался на дверном молотке. Я отступил на пару шагов и внимательно осмотрелся вокруг. Куда это меня завезли? Гримаулд плейс в размытом свете неярких фонарей была такой же, как в тот день, когда меня впервые привел сюда Грозный Глаз. И только дом между одиннадцатым и тринадцатым был мне незнаком. Я аккуратно проверил защитные чары — никаких враждебных сил, чары пропускали меня совершенно спокойно. Достав палочку, прошептал: — Алохомора, — и услышал скрип и шорох открываемых замков. Дверь гостеприимно распахнулась. Чертов холл встретил меня стерильностью, изысканным стилем и обилием позолоты. И совершенно нежилым гостиничным уютом, в котором каждой вещи предназначено свое место, четкое, выверенное и навсегда закрепленное за нею. Пошатываясь, я вошел и очень аккуратно, стараясь ничего не задеть, дошел до лестницы. На месте портрета Вальбурги красовалась ниша со странным пейзажем в желто-коричневых тонах. Вот тут, на месте высокой, в мой рост, лампы, стояла памятная подставка для зонтов из троллевой ноги. И вот что странно, мысль о Тонкс сейчас не резанула меня болью в сердце и голове, а легкой волной скользнула и исчезла. Я медленно потащился вверх по лестнице, надеясь добраться до своей — Сириуса! — ну ладно, своей — спальни и рухнуть головой на подушку. Я был не пьян, голова звенела пустотой, а во всем теле чувствовалась слабость и усталость, или даже, как пишут в маггловских книжках, «блаженная истома как после хорошего секса». Мне сложно оценить хорош или плох секс. Джинни дарила мне много приятных моментов, и всяко это было лучше, чем терзать член собственной рукой — жарко, влажно и приятно. После секса с Джинни я никогда не испытывал эйфории или чувства особого единения, или чего-то такого невероятного, о чем я читал или слышал. Но Джинни так стонала и так старалась сделать мне приятно, что я стонал и выгибался ей в ответ. Пожалуй, она была слишком инициативна. Даже агрессивна, но старательна и упорна в своих стремлениях завершить начатое. Чаще всего секс с ней напоминал квиддичную тренировку голяком. За исключением того, что полет на метле не прилагался. Размышляя об этом, я поднялся на два этажа и увидел пробивающуюся из приоткрытой двери полоску мягкого света. Кажется, это была малая гостиная. Или гостевая столовая. Или салон для вечернего чая. Или как там ее еще. Я тихонько потянул за массивную створку и прошмыгнул в комнату. В свете двух десятков свечей в огромном канделябре, переливалась яркими искрами елка. Третья из тех, которые я уже встречал в доме. У небольшого еще не прогоревшего камина сверкал белизной, позолотой и хрусталем посуды небольшой столик. А в одном из двух кресел, неудобно поджав ноги в серебряных туфельках и склонив голову, спала Джинни.       Она была очень красива, моя Джинни, в зеленом вечернем платье с открытыми плечами. Волосы, видимо тщательно уложенные, растрепались и несколько мягких огненных прядей сползли на плечи. И только едва заметные мозоли на ладошке левой руки, сползшей с подлокотника и неестественно вывернутой, выдавали квиддичного игрока. Я пялился на изгиб ее шеи, приоткрытые розовые губки, блестевшие от помады, высокую грудь под зеленым кружевом, и вдруг совершенно отчетливо понял: я ее не люблю. Вот так просто. Такую красивую, такую сочувствующую, ждавшую меня сегодня вечером, да так и заснувшую в кресле. Просто не люблю. Я знаю ее сто лет. Она выросла на моих глазах, превращаясь из смешной малышки в смущающегося, угловатого и дерзкого подростка, затем в симпатичную, смелую и бойкую девушку, с которой равно приятно идти в бой плечом к плечу и целоваться в темном уголке школы. И вот сейчас она — красивая юная женщина, хозяйка этого большого дома, где каждая вещь знает свое место и для каждого напитка есть свой бокал, а для каждого вида цветов своя ваза, а шторы — непременно, ты просто не понимаешь, Гарри! — подобраны в тон или в контраст интерьеру каждой комнаты. Она была моим огоньком, собственным делюминатором, который изредка освещал мне путь в мрачные времена. Война закончилась, и огонек, оказавшись пламенем, стал обжигать и причинять боль, а не светить и вести. Война закончилась, и любовь — а была ли она? — осталась на войне. — Прости, Джинни. Мы обязательно об этом поговорим. Но не сегодня, — прошептал я и выскользнул из… как, к боггартам, все же называется эта комната? — аккуратно притворив дверь. Я взобрался на последний этаж и полностью претворил в жизнь намеченный план — рухнул в постель, успев на ходу только скинуть ботинки. — Спокойной ночи, Гарри — прошипела Селеста, шевельнув хвостиком. Я хотел было ей ответить, но, похоже, так и не успел.

***

      И мы с ней поговорили. Следующим утром, когда она растолкала меня и проорала прямо в левое ухо все, что думает обо мне, о вчерашнем вечере и о том, как на самом деле следовало бы его провести. Надеюсь, спросонья я не услышал и половины. А потом я ухватил ее за плечи, перевернул с силой, вжав всем телом в матрас. Ее глаза широко распахнулись и язычок, мелькнув на мгновенье, легко облизал губы. — Отпусти меня, — скомандовала она. — Немедленно. Ее тело, тренированное, гибкое, извивалось подо мной, стараясь сбросить, освободиться, перехватить инициативу. Она плотно сжимала ноги, укутанные полами тонкого халата, дергала головой и, перекатываясь из стороны в сторону, пыталась высвободиться из моего захвата. Нелюбовь нелюбовью, а физиологию восемнадцатилетнего не в силах отменить даже магия. Я чувствовал, как она бьется подо мной, осыпая отборной бранью, и с удивлением отметил, что у меня встал. Да так сильно и быстро, как редко случалось в наши самые жаркие моменты. И тут ее бедренная косточка, острая и выпуклая, прошлась вверх-вниз вдоль моего члена. Невольно я тихо застонал, а она, видимо, приняв это за знак одобрения, еще раз крутанула бедрами, скользя шелком по плотной ткани. Я отпрянул, словно меня облили кипятком, так загорелось в паху. Джинни, почувствовав свободу, быстро выскользнула из-под меня, но на секунду замешкалась, и я впечатался в ее спину, резким толчком вжимая, вдавливая ее лицом прямо в подушку. Она застыла на мгновенье, но тут же начала трепыхаться, совершая руками и ногами нелепые движения, словно пловец на мелководье. Я схватил ее за запястья — хрупкие, тонкие, явно недостаточно сильные для хорошего ловца — навалился всем телом, сдерживая ее движения. Грубо припечатал ее ногу своим коленом к кровати, а второе просунул между бедер, насильно разводя их, не давая возможности двигаться. Блядь, у меня стоял до темноты в глазах! Когда член уперся в ложбинку между ее ягодиц, я закусил губу и стиснул посильней ее запястья, только бы не застонать и не начать двигаться вдоль этой узкой впадинки, рельефно ощущающейся под тканью халатика. Я прижимал ее к кровати всю целиком, она крутила головой в попытке освободить хотя бы кончик носа, чтобы глотнуть воздуха. Я чуть приподнял голову, давая ей вдохнуть и, приблизив губы к ее уху, — Мерлин, как, наверное, от меня несет после вчерашнего! — прошептал: — Уходи, Джи! Уходи прямо сейчас. Каждому из нас нужно хорошенько подумать. И, быстро откатившись в сторону, толкнул ее с кровати прямо на пол. Нет, все же ей никогда не стать профессиональным игроком! Она упала, даже не успев сгруппироваться и, кажется, сильно приложилась коленкой и подбородком. Я увидел, как она закусывает нижнюю губу и вслед за этим услышал привычный звук аппарации. Джинни исчезла из спальни и, я очень надеялся на это, из дома. — С Рождеством, твою мать! — мрачно процедил я сквозь зубы. — С Рождеством, — тихо откликнулась Селеста, описав круг вокруг моего запястья. — Тебя еще не хватало, — рыкнул я, и моя змейка, кажется, обиделась, потому что немедленно накрыла голову хвостом. Я повернулся на бок, намереваясь еще немного поспать, но тут же взвыл от боли. Все еще стоящий член ткнулся тонкой кожицей головки в натянутую грубую ткань и послал разряд в каждый нерв от кончиков пальцев до корней волос.Пару раз вдохнув и выдохнув, я перевернулся на спину. Легче не стало. Давление не ослабло. Ничего, блядь, лучше нет, чем лежать в рождественское утро в развороченной постели и яростно дрочить после ссоры с девушкой. А ведь придется. «Ну и ладно», — сказал я сам себе и быстро расстегнул пуговицу на штанах. Мой член, который, в отличие от меня не испытывал ни раздражения, ни угрызений совести, выскользнул из трусов, подрагивая в ожидании прикосновения.Я покатал в пересохшем рту несколько капель слюны — а откуда ей взяться, если просыпаешься утром после пьянки? — и сплюнул небольшую лужицу на ладонь. — Ты хотел, — зло сказал я ему. — Получай. И в несколько десятков судорожных рывков, причиняя себе боль почти сухой ладонью, довел себя до разрядки, забрызгав спермой свитер и кровать. В последний момент перед оргазмом мне представилось, как я, намотав на руку длинный хвост ярко-рыжих волос, с яростью вколачиваюсь сзади в Джинни, покорно стоящую на четвереньках.