Дурные привычки и прочие неприятности

Проснулся я от громкого щелчка дверного замка. Гермиона то ли ушла, то ли вернулась. Я посмотрел в окно, но за ним царило обычное зимнее межвременье — ни утро, ни вечер. Я немного повалялся в кровати, желая задержать самый приятный момент между сном и окончательным пробуждением, но… — Гарри, Гаррри! Гарри, ты где? — взволнованный голос подруги не дал мне этого сделать. — Здесь я, — закричал я в ответ, высовываясь из гостевой, третьей по коридору. — Ты что, спал все это время? — послышался удивленный голос из гостиной. — Ты же хотела, чтобы я не делал глупостей, — съязвил я, выползая на лестницу, и стараясь пригладить руками растрепанные волосы. — Тебе волю дай, ты и во сне способен нарваться на неприятности, — с явным облегчением рассмеялась подруга, увидев мою заспанную рожу. — С тебя кофе и обед. Уже давно вечер, Гарри! Раз уж ты тут, я намерена эксплуатировать тебя по полной. — Да, хозяйка Грейнджер. Одну минуту, хозяйка Грейнджер, — я приставил ладони к голове и помахал импровизированными эльфьими ушами. Гермиона заржала и успела прицельно метнуть подушку мне в спину до того, как дверь ванной захлопнулась за мной. Спустя полчаса она с видимым удовольствием уминала омлет с тонкими полосками бекона и разглядывала оставшиеся с вечера на столе листочки. — Прости, но это все, на что ты можешь рассчитывать. — Что ты сказал? — переспросила Гермиона. — Говорю, что твой домашний эльф в совершенстве освоил только приготовление завтраков. — В любом случае, — она вытерла сбегающую из уголка рта каплю масла, — это намного превосходит мои личные достижения в этой области. Я содрогнулся, вспомнив безвкусную — или пересоленную, смотря какое настроение бывало у Гермионы — бурду, которой подруга потчевала нас в те дни, когда выпадало ее дежурство по кухне нашего походного лагеря. Удивительно, но человек, умеющий сварить любое зелье по впервые увиденному рецепту, не способен разогреть купленную лазанью по инструкции, написанной на упаковке. В собственной микроволновке, которой она умеет пользоваться с детства. Или налить в хлопья ровно столько молока, чтобы они не походили на суп или затвердевший комок грязи. Размышляя над этим парадоксом, я чуть не пропустил ее следующую реплику. — Может, стоит поговорить с Драко? — задумчиво протянула Гермиона, разглядывая хитросплетение стрелок на листке Рона. — У Джинни бы хорошо получилось, — улыбнулся я и, уперев руки в бока, выставил вперед бедро, слегка покачивая им. — Почему же ты выгнал меня из моего любимого дома, Дракошечка? — пропел я, подражая самой отвратительной из интонаций Джинни. — Может объяснишь, что такого сделал тебе этот невыносимый Гарри? А я расскажу тебе, как сложно жить с этим сумасшедшим, не ценящим красоты и изысканности ни в чем, — добавил я и, состроив глазки, повторил издевательский жест Рона, приподнимая край воображаемой юбочки. Гермиона хихикнула, потом задумалась и серьезно сказала: — Ты же ничего не рассказывал Джинни? Думаю, и сейчас не стоит. Лучше будет, если с Драко поговорю я. — Вы ведь друг друга терпеть не можете, — перебил я подругу. — Да, — бесхитростно ответила она. — Но прошло столько времени, и мы уже не в школе. Может, что-то да изменилось. Тем более, он тебе обязан. Если память мне не изменяет, то ты спас ему жизнь. Правда, не исключено, что память изменяет ему. В любом случае, это будет эффективней, чем твои или Рона попытки с ним поговорить. — Делай, как знаешь, — согласился я и, помедлив, задал самый важный на этот момент для меня вопрос. — Отпустишь меня погулять сегодня вечером? И быстро добавил: — Не бойся, все будет в порядке. Просто есть кое-какая идея по поводу Снейпа. Гермиона подозрительно покосилась на меня и склонила голову. — Внимательно тебя слушаю, — произнесла она. Я стушевался. Посвящать ее во все подробности моего плана я не собирался. Да и четкого плана у меня не было. Так, смутные мысли. Но было предельно ясно, что простой просьбой мне не отделаться. Придется объясняться хоть в общих чертах. — Э-э-эм…, — затянул я свою любимую завязку разговора. — Хотел кое с кем посоветоваться. Гермиона молчала, ожидая продолжения моих «откровений». — Ну подумай сама, если Снейп решил спрятаться от всех магов мира, то, держу пари на все оставшиеся у меня деньги, ему это удалось лучше, чем кому-либо другому. Поэтому я решил попробовать выследить его маггловским способом. А для этого мне нужна консультация знающего человека, и я собираюсь с ним встретиться. — Хм, — приподняла бровь Гермиона, — хорошая идея. А что за человек-то? — Незнакомец в поезде, — припомнил я ее же собственное определение. — Кстати, как называется тот паб, в котором мы надрались в Сочельник? «Три сосны», «Три сестры», «Три дивана»? — Поссорились, а не надрались, — поправила подруга. — «Три камина». Ты там что-ли с ним познакомился? Кстати, там действительно три камина. — Не заметил, — вздохнул я. — Так я свободен на этот вечер? — Я тебе не нянька, — ответила подруга, протягивая мою палочку. — Постарайся не… — … не наделать глупостей, — заученно повторил я. — Когда заведу фамильный герб — напишу эти слова на ленте. — И все же… — Ладно, ладно, — покорно согласился я и глянул в окно. В мутных сумерках легкий снежок превращался в дождь на полпути к земле. — Я буду очень стараться. Пошарив в верхнем ящике стола, куда Гермиона сваливала все, что не нужно было прямо сейчас, я обнаружил какую-то помесь проволоки и куска ткани, видимо, служившую ранее бантом на подарочной упаковке. Сейчас этот гибрид успешно исполнил функцию ленты, кое-как стянувшей мои патлы в объемный хвост. И, намотав в несколько оборотов длинный гермионин шарф, чтобы скрыть свежее приобретение на шее, я распахнул входную дверь. — Жду тебя с новостями, — прокричала вслед Гермиона. — Уж как получится, — пробурчал я, сосредотачиваясь и представляя переулок с дверью паба. «Почему я так уверен, что Джесс будет там?» — удивился я еще до того, как вихрь аппарации выбил у меня из головы все мысли.

***

      Без единой мысли в голове, под звон входного колокольчика, я распахнул отвратительного грязно-бордового цвета дверь, украшенную косой надписью «Открыто» прямо мелом на филенке. И, да, он был там. За дальним столиком, приткнувшимся между стойкой и стеной. Я сразу увидел склоненную коротко стриженную голову и плечи, обтянутые тем же свитером. Перед ним стояла на треть полная бутылка и нетронутое блюдо с неровными кусками мяса. Пробравшись между столиками, я застыл перед ним, ожидая, что он… что он что? … обрадуется? или наоборот, не узнает меня и мне придется долго объяснять, кто я такой? Какая, к черту, разница? Главное, что он здесь, он здесь, как я и был уверен! — Забирайте его отсюда, молодой человек, — прошептал, перегнувшись через стойку, бармен. Я протянул руку и отбил дробь кончиками пальцев по столешнице прямо перед его стаканом. Джесс тяжело вскинул голову и поднял на меня мутные серые глаза. Он был пьян как Хагрид в равноденствие. Я сложил было пальцы, чтобы произнести заклинание отрезвления, но в его глазах мелькнул такой яростный огонь, что я растерялся ровно на секунду. Этой секунды хватило на то, чтобы он вскочил и кинулся на меня, словно сумасшедший. Я боялся пошевелиться, понимая, что мои ребра треснут от его объятий. А он цеплялся за меня так, словно я — последняя соломинка, что удерживает его на грани здравого смысла, на грани жизни, может быть. Сдавив меня так, что воздуха в легких не хватало на полноценный вдох, он зарылся носом в мои волосы и все гладил, гладил руками по спине, тихо всхлипывая :«Ты, ты, это ты. Не оставляй меня, ради бога, не оставляй, прошу. Никогда не уходи. Не делай этого, Том, прошу тебя» И еще что-то, что я совсем уж не мог разобрать. Кажется, мое сердце прекратило биться. Я стоял и, черт возьми, завидовал этому Тому в очках и с растрепанными волосами. Просто потому, что в жизни мне не встречался — да теперь уже и не встретится наверняка — человек, для которого я могу стать вот этим: последней надеждой, жизненной необходимостью, именем, которое произнесут так же захлебываясь в пьяном угаре, столько лет спустя после смерти. Всем тем, что для меня могла значить настоящая любовь. Если бы она у меня была, конечно. Он прижимал меня так, что очки нещадно давили на переносицу и я, силясь освободиться, пытался оторвать голову от его груди. На момент он расцепил руки и я, шепнул ему на ухо: — Пойдем отсюда. Я отвезу тебя домой. Джесс на секунду отпрянул, но тут же вновь притянул меня к себе, переплетя пальцы своей руки с моими. И от этого захвата я не смог бы избавиться, даже если бы захотел. Нащупав свободной рукой в кармане деньги, я вытащил их и обернулся к бармену — 140 фунтов за вчера и сегодня, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — За предыдущие дни мы с ним в расчете. Я с трудом отсчитал деньги, стараясь не обращать внимания на влажные губы Джесса, которые начали путешествие вокруг моего уха. Черта с два мне удавалось не обращать на это внимания! Мне было приятно, не смотря на сомнительный аромат как минимум недельного запоя. — С ним каждый год так, аж до конца февраля. После — нормальный парень. Война никогда не проходит без следа, — сочувственно вздохнул бармен. — Знаешь, где он живет? — спросил я, поудобней перехватывая пьяное тело. — Рядом. Через два дома направо, черная дверь с серебристой ручкой. Третий этаж. Ключи у него в заднем кармане. — Спасибо, — кивнул я бармену и, схватив Джесса за волосы на затылке, с трудом оторвал его губы от своей шеи. Клянусь, в этот момент застонал не только он. — Пойдем-ка домой, — сказал я ему. — Не оставляй меня, бога ради, — прошептал он и уронил голову на мое плечо. «Не так представлял я себе наш сегодняшний разговор», — думал я, шаг за шагом добираясь до нужной двери. Как, к мерлиновой матери, я вообще мог себе представить, что руки Джесса будут забираться мне под свитер, а губы шептать что-то безумное вроде «мальчик мой, мой самый любимый, единственный, мое счастье», пока я буду тащить его по темному переулку. И уж совсем я не мог предполагать, что с губ его слетит чувственный, почти звериный стон, в тот момент, когда я, в поисках ключей, заберусь пальцами в задний карман его узких джинсов. Блядь, я бы все в жизни — да что у меня там есть на самом деле, аж ничего! — отдал бы, чтобы кто-то так меня хотел. И он хотел меня, правда. Пусть даже каждую секунду я понимал, что не ко мне, а к своему воображаемому Тому он прижимается сзади всем телом, пока я, реальный, отрываю дверь. Не мне, а ему, он оставляет засос на узкой полоске кожи между волосами и шарфом. Не меня, а его, тянет вслед за собой на узкую кровать в небольшой пустой квартирке. И даже не мою, а его руку, он останавливает, пресекая попытку стянуть мешающие очки. И шарф он разматывает чужой, и свитер снимает тоже чей-то посторонний. Вот только целует он мое тело и мнет, и гладит, и погружает глубоко в свой рот именно мой член, готовый взорваться от странных ласк каждую секунду. И я, понимая всю неловкость и постыдность происходящего, ловлю невероятный кайф от соприкосновения чужого, наполовину вставшего члена, с моим, напряженным до предела. И когда он, виновато улыбнувшись, шепчет: — Малыш, прости, я ужасно пьян, поэтому будет только так, — переворачивает меня на спину, одновременно врываясь жадным языком, с привкусом моей собственной смазки и паршивого виски, в мой рот и насаживаясь узким отверстием на мой член, я стону как безумный, успев мимолетно порадоваться, что гребаное проклятие отняло у меня способность чувствовать только боль. Пока что. А значит, еще есть время. Еще есть возможность вколачиваться в этот тесный вход и чувствовать каждой клеточкой, как он сжимается вокруг. Совсем не так, как это происходило с Джинни. Совсем иначе, сильнее, жарче, яростней и жестче. И без стыда выдохнуть: — Сейчас!, и услышать в ответ: — Давай! А потом взорваться, словно никогда не кончал до этого. Черт возьми, я даже не дрочил уже пару недель! Но все это неважно. «Неважно даже то, зачем ты искал его, да?» — мелькает на грани сознания мысль. «Важно», — отвечаю сам себе. И как бы ни было неловко завтра, мы поговорим. Но пока, пока он стонет, шепчет мне в ухо какую-то нежную лабуду и даже пару раз называет меня Томом. Но мне все равно. Я не собираюсь его поправлять. Я просто засыпаю, прижатый крепкой рукой поперек груди, и его нос утыкается в мое плечо. Еще неизвестно, кому из нас завтра будет хуже.