phenomenon

— А-а-а-а, это вы, суки, — пьяно бормочет он, неопределённо указывая на парочку пальцем. — Я вас знаю. Мирон замирает. Настя испуганно сжимает его руку. — Я знал, что вы придёте, рано или поздно, — продолжает Антонов, переворачивая открытую бутылку бренди. На кремовый ковролин падает пара капель. — Я-то думал меня наркотой уже не взять, — он смеётся, безвольно роняя бутылку на пол. У Фёдорова в груди странная тревога, будто кто-то сжимает его грудную клетку, не давая сделать полный вдох. — Что значит вы нас знаете? — спрашивает девушка. Она так вцепилась в его ладонь, что пальцы, кажется, вот-вот начнут неметь, но не обращает внимания. — Я вас написал, детей собачьих! — рявкает Марк. Он встречает их удивлённые взгляды своим расплывшимся и тычет пальцем в Настю. — Ты! Милашка-писательница, о, такой большой талант, такие ничтожные тиражи! — он снова смеётся и переводит палец на Фёдорова. — А ты — популярный музыкантишка, из грязи в князи… История большой любви! — очередной порыв смеха смешивается с кашлем. — Её парень изменил ей с лучшей подругой, твоя единственная надежда на счастливую любовь откинула балетные копытца, потому что ты слишком долго тупил. Сошлись, блять, два одиночества! Мирон смотрит на девушку — у той предательски дрожат губы. — Я пойду в номер, — скулит она. Оба мужчины смотрят, как её голубое платье скрывается в толпе. — Назвал это дерьмо «Коррозия», — продолжает Марк. — Потому что она рыжая как ебучая ржавчина. Премию за это дали. А книга блевотная на самом деле, вот только всем похуй. Эти овцы, — он неопределённо взмахивает ладонью в толпу и наклоняется к Фёдорову ближе, будто рассказывает ему секрет. — Сожрут все, что я высру. Мирона мутит и дело не в отвратительном запахе алкоголя и чего-то химического. Невидимые руки сжимают его грудную клетку сильнее. Вы когда-нибудь видели в глазах другого человека себя и испытывали отвращение? Хотели отвернуться, но не могли оторвать взгляд? — Ну и мразь же ты, — выдыхает он, и писатель смотрит с гадкой усмешкой. — Заткнись, дурак. Я — это ты, а ты — мой маленький выдуманный прототипчик. Мирон качает головой. Это не так. Этого не может быть. Его вот-вот вывернет наизнанку. — А ты — это я, — лицо Марка так близко и хочется его ударить, но у Фёдорова парализующее чувство, что писатель прав. Что если вмазать по его шершавой щеке, Мирон сломает собственную челюсть. — И все, что в тебе есть, это я. Я создал тебя, и я тебя уничтожу, я то, что в твоей голове, и я то, что тебя убьёт. У Фёдорова ощущения как от приступа астмы, и он ничего не может сказать в ответ. Марк выглядит так, будто ничего не говорил, снова пьяно смеётся, кладёт руку мужчине на плечо. — История большой любви, — повторяет он, смеясь в пол. — История большой любви. — Нет у нас никакой любви, — цедит Мирон. — Пока нет, — трясёт пальцем писатель. — А хочешь, хочешь, я тебе секс напишу, прям щас? На салфетке, блять. — Ну и мразь же ты, — повторяет Фёдоров и уходит, скинув его руку со своего плеча. Он ожидает найти Настю плачущей и отвлечь её разговорами о том, насколько нереальна вся эта ситуация. То, как странно замкнулся этот круг. Спросить, знала ли она, что Марк — подонок, потому что он сам писал его совершенно не таким. Отвлечь её, и отвлечься самому, потому что он до сих пор не может сделать полный вдох. Как когда смотришь на человека, знающего твой самый грязный секрет, и понимаешь, что ты в западне. Так все и было. Так все и было. Но Хмельницкая открывает ему дверь с бутылкой и в нижнем белье. Её уже не надо утешать, она утешила себя сама, хотя её глаза все ещё выглядят влажными и тушь осыпалась чёрными крапинками. — Я открыла мини-бар, — поясняет она, хотя он ещё ничего не спросил. Мирон заходит в комнату — на кровати валяется её одежда, и секундой позже туда заваливается сама девушка с бутылкой. Мирон садится рядом и расслабляет удавку галстука на шее. — Почему им надо было делать это прямо там? — мужчина понятия не имеет, о чём она говорит. — Почему они не могли пойти к ней, нет, на нашей чертовой кровати, в нашей чертовой… квартире! Ах, да, её парень изменил с лучшей подругой. Это звучит как самая дешёвая драма на свете, поэтому он даже не испытывает к ней сочувствия. — Мирон, — обиженно тянет она и подбирается ближе к нему. — Почему все так? Он пожимает плечами. А действительно, почему? — Мирон, — он поворачивается к ней, и Настя тут же хватает его за галстук, как будто это её спасательная соломинка. — Давай трахаться, а? Нельзя, блять, просить о сексе с таким умоляющим лицом. Она пытается поцеловать его, но мужчина отворачивается и поцелуй приходится куда-то чуть ниже скулы. — Нет, — твёрдо говорит он, и снимает с себя галстук, который остаётся у неё в руке. — Нет, ты пьяна и расстроена, и мы не будем трахаться, — это кажется правильным поступком, но смотреть на девушку он не может, поэтому уходит в ванную. Там он, наверное, битый час смотрит на себя в зеркало, уперевшись руками в холодные края раковины, вглядываясь в собственные зрачки. Боясь увидеть там то, что он видел в глазах Марка. Когда он возвращается в комнату, Настя уже спит.