phenomenon

Настя просыпается в половину двенадцатого, что кажется Мирону непростительно поздним. Он сам встал в районе шести, хоть и не по собственной воле, но это неважно. — Боже, я что, напилась вчера? — стонет она, и лицо у неё такое умоляющее-умоляющее, мол, пожалуйста, скажи «нет». Фёдоров, конечно, не собирается уйти у неё на поводу: — А сама не помнишь? Девушка хмурится и вздыхает, прижимая к груди одеяло. — Не помню. — честно признаётся она. — Но ночью я проснулась, а ты говорил во сне. Я ничего не напортачила? Выбор слов кажется Мирону странным: напортачила. Предложить потрахаться — это считается за «напортачивание»? — Ну, как сказать, — фыркает он, пока Хмельницкая тянется за лежащей на стуле майкой. У неё острые, словно обточенные лопатки, тонкая линия позвоночника и искорки веснушек до самого копчика. — Честно скажи, — вздыхает она, и чаша каких-то неясных моральных весов у Фёдорова внутри склоняется в обратную сторону. — Не знаю, я пришёл, а ты уже вырубилась, — бормочет мужчина, будто боясь, что она раскроет обман, хотя по сути-то, какая ему разница. Настя облегчённо улыбается и уходит в ванную, по пути заметив, что Фёдоров плохо выглядит. Он закатывает глаза, хотя девушка права — у него знатные мешки под глазами и начинают впадать скулы. чёрт с ним. Они выясняют, что сегодня Марк должен пойти к гуру — проскальзывает идея найти логово сей секты, но тут же откланяется за обречённостью на провал. Поэтому пара, словно настоящие туристы, ходит по соборам и музеям. У Насти нет денег, и она вечно чувствует себя обязанной, поэтому старается заполнять любые паузы болтовней. Старается быть хоть в чем-то полезной. Её немного смущает вид Мирона и в парке она тянется потрогать его лоб, но тот дёргается от её руки, как от огня. Насте свойственно все принимать близко к сердцу. Она в целом исключительно ранима и пуглива, ей абсолютно противопоказан просмотр ужастиков и даже триллеров. У неё самой, правда, есть пара книг ужасов, и это самые тиражируемые её работы. Все дело в страхе. Страх — монотонная эмоция, одинаковая для людей и животных, поэтому познав его однажды, ты узнаешь и что чувствует твой сын, боящийся спать без ночника, и что чувствует газель, за которой гонится хищник. У Хмельницкой страх вечно внутри неё, силуэт на заднем плане, готовый в любой момент выйти вперёд. Поэтому книги пользуются таким успехом — в ней столько страха, что она может делиться им с другими, выплёскивать на бумагу, облачать в слова. Тут, в Горгороде, с этим ещё страшнее. Мирон говорит абстрагироваться, и она честно старается, но выходит на троечку. Настя не лезет в чужие дела, и, хотя она много говорит, она ещё и не говорит о многом. Например, она не спрашивает о том, почему с утра у них в раковине были пятна крови. Не спрашивает, но боится. Они сидят в ресторане, и Фёдоров уныло ковыряет свой греческий салат, а девушка вся исходит собственной беспомощностью, и ей ничего не остаётся, кроме как говорить. Она даже рассказывает, как однажды, придя домой, обнаружила свою лучшую подругу на члене своего парня, и что после этого тот парень разорился и они всё равно расстались. Обычно этого Настя не говорит, потому что стыдится собственного злорадства. Но Мирон поднимает взгляд и говорит «Так и надо мудаку» и почему-то Хмельницкая чувствует себя лучше. Вечером в номере девушка пытается начертить дальнейший план, предлагает нарисовать картинки персонажей и развесить вокруг вопроса «кто убил Марка?» как это делают в детективных сериалах. Мужчина смеётся, но советует лучше узнать завтра о выходе Полигона и, если все пойдёт по плану, то проследить его путь от эшафота. Это кажется таким классным: командная работа и все прочее. Вот только Насте все ещё не по себе, и когда они ложатся спать она долго не может уснуть, а когда все же засыпает, то просыпается уже ночью. Потому что руки Мирона на её шее, и она с трудом может дышать. — Сдохнет один, ты или я, — хрипит он. — Ты или я, блять. У Насти слезы на глазах, она пытается убрать его руки, обхватив запястья, хотя умом понимает, что Мирон сильнее. Но тот, как ни странно, легко сдаётся — падает спиной на кровать, его глаза закрыты. — Ты или я, — повторяет он. — Ты или я. Хмельницкой подавляюще страшно и она не может удержаться от тихих всхлипываний, потому что все это, чёрт возьми, не могло обернуться хорошо с самого начала, она натягивает джинсы и вытирает слезы внутренней стороной запястья. Это всё было плохой идеей с самого начала, она знала и она говорила. Настю тошнит от страха, ей кажется, что вся кровать дрожит и кривит пространство, кажется, что стены повторяют слова за лежащим мужчиной. — Ты или я. Девушке хочется реветь в голос, как в детстве, когда она боялась грозы и, услышав гром, пряталась в шкафу и выла во весь голос. Теперь бы тоже залезть в шкаф, вот только не в этой комнате, где даже воздух пропитан её паникой. — Ты или я. Настя шарится по карманам его куртки — пальцы не слушаются. Роется в карманах джинсов, пока не находит ключ от машины. Страх — это чувство жертвы. Первый инстинкт жертвы — бежать.