phenomenon

Мирон просыпается и тянется за телефоном — 04:17, обычное дело. Ему так до ужаса хреново, что первые секунды собственного пробуждения он не слышит тихий плач доносящийся из ванной. Да блять. Он прикладывает ладонь ко лбу, будто надеясь остановить тем самым головную боль. Не выходит. Мужчина встает и тащится на звук всхлипываний. Интересно, это то, что чувствуют люди, которые заводят ребенка? Если да, то сам Федоров пожалуй воздержится от потомства, хотя, не то чтобы в данных обстоятельствах у него был выбор. Выбора у него нет. Настя сидит одетая на полу, прижав к груди колени. Рядом валяются ключи от его машины, чего Мирон не совсем понимает. Вернее, не понимает совсем. Куда блять она ездила в четыре часа утра? Увидев его Хмельницкая на пару секунд замолкает, а потом начинает всхлипывать с новой силой, прижав тыльную сторону ладони ко рту. Господи, ну почему бабы такие дети. Никто же, блять, не любит плачущих, разве что дакрайфилы. Федоров садится на край ванны. — Ну и что ты, блять, ноешь? — спрашивает он. Голос хриплый ото сна, и хочется прокашляться, но мужчина сдерживается. Не сейчас. Настя смотрит на него, пытаясь что-то сказать, но опять срывается в плач. У Мирона возникает мысль, что, может быть, что-то правда случилось, но что, черт возьми, могло случится в этой изоляции. — Мне страшно, — наконец говорит Хмельницкая, и по ее сбивчивому дыханию слышно, что она вот-вот заплачет снова. Не дай Бог. — И чего тебе страшно? — устало спрашивает мужчина. Нет, правда, никогда он себе детей не заведет. И девушку, наверное, тоже. — Я… Это все… Этот город весь, тебе ли не знать, какой он жуткий, — умоляюще говорит она, старательно вытирая со щек слезы. — И мало этого, у нас кровь в ванне, ты говоришь по ночам, говоришь, что кто-то умрет, я проснулась от того что ты пытался меня задушить, еще б мне не было страшно! — она почти кричит. Мирон тяжело вздыхает и не находит ничего лучше, чем тихое «Блять». Стоило это предусмотреть, хотя как, блять, такое предусмотришь. — У нас и сейчас раковина в крови, Мирон, почему у нас раковина в крови? — продолжает кричать девушка и снова срывается в слезы. Федоров смотрит на умывальник — там действительно пятна крови. Черт, он даже не помнит, чтобы вставал этой ночью. Хотя ему было хуево еще с вечера, а с памятью на ночные вылазки из постели все хуже. — И ты, значит, решила съебаться, — предполагает он, глядя на лежащие на полу ключи от машины. Настя кивает. — И почему вернулась? Она тяжело дышит. Федоров знает это чувство — когда выплакал все, что можно, и тебе все еще хреново, но на рыдания уже нет сил. Остается только сидеть, как идиот, с комком в горле, и пытаться дышать. — Да потому что отсюда нет выхода, — шепчет девушка. — Выезжаешь из города и тут же заезжаешь в него снова, замкнутый круг. Мирон даже толком не удивлен. Что-то такое и должно было произойти. — Мы никогда не выберемся отсюда, да? — Хмельницкая умоляюще смотрит на него, и мужчина знает, что должен ее разубедить. Успокоить. Заверить, что все будет хорошо. Но, он, ясное дело, не будет этого делать, он же не нянька. С другой стороны… Если она будет плакать, он так и не поспит, а со сном у него и так проблемы. — Слушай, — начинает он, тут же вспоминая, что совсем не силен в утешениях. Сюда бы сейчас кого-нибудь другого, хуй знает, хоть телку с рецепшена зови, тыкай в Настю пальцем и проси сделать что-нибудь. Вот только телке с рецепшена будет очень сложно объяснить, почему эта рыжая дурочка плачет. — Предположим, этот город нас не отпускает. Но, может быть, это потому что нам еще рано уезжать, — он старается говорить самым мягким голосом, каким может. — Мы ведь приехали сюда, чтобы узнать, кто убил Марка, верно? Хмельницкая согласно поскуливает. — Ну вот, значит мы выйдем отсюда, когда узнаем, кто же его убил. — Может мы должны спасти его? — озадаченно спрашивает девушка. Так, ну, она уже почти не плачет — это хорошо. Федоров пожимает плечами. А правда, может и должны. Правда, теперь, когда он знаком с Марком лично, не очень то и хочется. Когда он писал его, то искренне считал положительным персонажем, видел в нем частицы себя. Неужели эти частицы оказались его худшими? — Может. Мы подумаем об этом завтра, — обещает он, вставая и подавая девушке руку. Она послушно позволяет мужчине себя поднять, но ее взгляд падает на умывальник. — А что с кровью в раковине? — панически спрашивает она. Блять, только не снова. Мирон уже надеялся, что с этим не придется разбираться. — Пойдем в комнату, — вздыхает он, параллельно стараясь придумать, чтобы сказать, чтобы не говорить правду. Не любит он такие разговоры. — Сядь. Настя забирается с ногами на кровать, Мирон садится рядом. Ему это не очень нравится — он бы с большим удовольствием посадил ее за стол, чтобы иметь между ними какую-то границу, потому что сейчас его смущает излишняя близость. — Я… — неуверенно начинает он. Что он? Поранился? Порезал вены? Порезался когда брился? Вот, последнее довольно терпимо — он уже открывает рот, чтобы озвучить эту абсолютно неправдоподобную версию, потому что у него, блять, ни одной царапины на лице, но к горлу подступает очередной приступ кашля. Блять, лишь бы прошло полегче. Хуя с два. Пару недель назад его кашель можно было принять за симптом гриппа, но чем дальше, тем больше это начинало походить на предсмертные судороги. Господи, как же больно. Федоров прижимает одну руку к горлу, а другой зажимает себе рот. Блять, каждый раз как в первый, хоть бы не сдохнуть. Он косится на Настю — у той панически ужас в мечущихся глазах. — Мирон, ты… — начинает она, но мужчина качает головой, не переставая кашлять — приступ почти кончился. Девушка испуганно замолкает, смотря как он сплевывает на пол кровь. Ну, теперь пиздеть про порезы нет смысла. — У меня рак легких, — хрипит он. — С множественными метастазами в мозг. И вот он, этот характерный взгляд, это характерное выражение лица, которое Мирон уже видел на Илье, на Ване, на Порчи. Сейчас еще будет эта характерная фраза. — Я… Не знаю, что сказать, — виновато бормочет девушка. Бинго. — Ты разве не должен там… Проходить химиотерапию или что-то вроде того? Мужчина передергивает плечами. Если заговорить сейчас медицинскими терминами, она все равно не поймет. — Не должен. Все равно скоро сдохну, — эта фраза звучит как-то излишне пафосно, будто он суицидальный подросток. — И давно это? — спрашивает Настя, и у нее в глазах столько вселенского сожаления, будто происходящее — ее вина. Федоров отворачивается — нет сил сидеть под ее скорбящим взглядом. — Начал чувствовать себя хуже, когда писал Горгород. Валил все на усталость, у меня здоровье всегда скатывается к хуям, когда я над чем-то работаю. Но альбом вышел, а лучше не становилось, я начал плохо спать, говорить по ночам. Лунатить. Короче неведомая началась хуета, — он качает головой. — Пошел к врачу, а там все довольно запущенно. Мирон не знает, что говорить дальше, так же, как и все остальные не знают, что нужно говорить в таких ситуациях. Он закрывает глаза и вздрагивает, когда Хмельницкая резко обнимает его, как плюшевого медведя, уткнувшись носом в его плечо. Так проходит какое-то время, Мирон чувствует на своем плече ее слезы, но больше не испытывает раздражения. — Надо спать, — говорит он. — Разрешаю бить меня, если опять вопьюсь тебе в шею. Настя отстраняется и смешно фыркает. — Мирон, — шепчет она, когда мужчина уже начинает засыпать. Он недовольно мычит. — Мирон, а что тебе снилось? — Неважно, — он почему-то тоже говорит шепотом. На самом деле, может это и важно, но ей он говорить не станет. Настя обиженно выдыхает и прижимается к нему, как котенок. Мужчина вспоминает их первую встречу и кружки с котятами, и как пару часов назад он глядя на нее, зарекся не заводить ни детей, ни девушек. Сейчас он, пожалуй, мог бы взять свои слова обратно.