Горе-аристократ

      421 день назад

             Франсуа де Монморанси, оперевшись о широкий борт, молча наблюдал за удаляющейся землей. Солнце стремилось к зениту, на палубе беспрестанно ходили взад-вперед, что-то делали и казались чертовски занятыми. А Франсуа наблюдал, как за горизонт скрывается знакомый остров, и веселел. Он на секунду закрыл глаза, отстранился от борта и ушел к себе в каюту. Его даже почти не смутил тот факт, что его за несколько метров обходили матросы. Его даже не огорчил тот факт, что проходящий мимо гувернер между делом сообщил, что уже на следующем острове он будет вынужден быть на балу. Франсуа только кивнул ему и, очутившись в каюте, упал на кровать, раскинув в стороны руки.              — Конечно, я буду на балу, — сказал он и улыбнулся красно-коричневому потолку.       

      ***

             — Когда мы прибываем? — спросил Франсуа за завтраком, поедая бутерброд. Гувернер задумался.              — Полагаю, около двух недель будем в пути, — сказал он.              — Объясни, что за бал.              — Его дают король и его жена в честь четвертого юбилея их правления. Думаю, их дочь тоже примет участие. Бал будет через день после нашего прибытия, — пояснил гувернер и беззвучно отпил из кружки. — Ты ждешь его?              — Я жду чего угодно, чего не было в этом дурном доме, — ответил Франсуа, допил кофе и вышел из-за стола, поблагодарив за завтрак.       

      ***

             — Ты серьезно? — спросил Франсуа, стоя перед мачтой. — Я туда ни в жизнь не полезу. Там же высоко. И я понятия не имею, как вы меня оттуда снимите. И снимите ли вообще, — добавил он, снова посмотрел наверх, потом на гувернера и пару матросов чуть позади него. Последние упорно не давали мальчику заметить, что они наблюдают за ним, но когда тот сказал последнюю фразу, прыснули, и Франсуа улыбнулся.              — Но ты же хотел что-то новое. Это же крещение. Своеобразное. — Теперь Франсуа посмотрел только на гувернера с видом, выражавшим только одно: «Да ты убить меня хочешь».              В итоге, дело так ничем и не кончилось, все разошлись. Только Франсуа еще какое-то время стоял, задрав кверху голову, но потом и он ушел с очень задумчивым видом.       

      ***

             — Нет, серьезно, как отсюда слезать? — спросил Франсуа… в общем-то ни у кого. Стояла ночь, аристократ, стоя на широком штаге, едва удерживая равновесие благодаря многочисленным канатам и веревкам, предназначения которых, он, в общем-то, не знал. Наверху было… хорошо. И видно все-все до самого горизонта. Франсуа огляделся и очень аккуратно и медленно двигаясь, сел. Стало чуть-чуть спокойнее.              Вода шумела, разбиваясь о борт, на волнах стояли светлые блики: луна дробилась на сотни маленьких лун, дробясь о поверхность черной воды. Пахло солью. Пахло морем. Франсуа не мог надышаться. Он смотрел на воду и не мог оторвать взгляд. И больше всего его последние пару минут занимало небольшое черное пятно, где не было блика и не было волны. Его болтало на воде, и Франсуа приглядывался, как мог. И понял.              — Человек! В воде человек! — крикнул он, резко встал, но, чуть ли не опрокинувшись вниз, мертвой хваткой вцепился в веревки и закричал еще громче: — Там человек, человек, за бортом!              Сначала его голос остался без внимания. Потом пришли двое сонных матросов и, пока один пытался рассмотреть человека в воде, другой пытался найти кричащего. Но ему этого не дали сделать, потому что первый, крикнув «Да, вижу!», грубо развернул его за плечи к борту, неопределенно показал рукой на воду, и тот, ударив по борту руками, выкрикнул несколько непечатных выражений, на которые отозвалось еще несколько матросов. Началась суета. Спустили шлюпку. Двое в свете слабого фонаря отплыли.              Франсуа видел, как через несколько минут на борт подняли человека. Франсуа, снова усевшись на штаг, не смог рассмотреть ни его лица, ни одежды, но за все время, пока с ним суетились матросы, он ни разу не дернулся, не двинулся и ничего не сказал. Потом с недовольным и серьезным видом явился врач и ощупал человеку щеку, шею, ладони и долго держал за запястья. Потом он что-то сказал с еще более недовольным видом, и принесли носилки. Пострадавшего унесли, и доктор широким шагом проследовал за ним. Кто-то еще долго осматривал море в поисках других людей, потом унесли шлюпку, и скоро снова стало тихо. Но через еще несколько минут донеслись голоса, и Франсуа навострил уши.              — Так кто мальчишку заметил-то? Ведь кричал кто-то, говорят…              — Кричали, кричали. «Человек, человек!», я слышал.              — Точно?              — Точно, точно, я уверен. — Молчание и звук шагов. — Мне еще показалось, что откуда-то сверху, с мачт, — и снова тишина. Потом было сказана еще пара реплик, которые Франсуа не разобрал. Снова послышались шаги нескольких пар ног и чей-то спокойный, но решительный голос, сказавший «Ну, сейчас поглядим». На палубу вышло четверо, если только Франсуа не обмануло зрение. Трое матросов и один человек в плаще, с погонами и в капитанке. Он вышел впереди всех, остановился, оглядел мачты и показал рукой на Франсуа.              — Так вот же он, — сказал капитан. — Сле-зай!              Франсуа смутился.              — Я… Я не знаю как…       

      ***

             Капитан смеялся. Крутился на своем кресле, прекращал, с серьезным и даже пугающим видом смотрел на Франсуа, но потом краснел, задерживал дыхание, раздувался и снова начинал смеяться, ударяя рукой с толстыми пальцами по столу. Франсуа за этой картиной наблюдал с видом человека, готового ответить на любые претензии, но оных не было, и мальчик просто недоумевал, и недоумение это у него на лице вперемешку с его решительностью и серьезностью выглядело комично. Позади аристократа стоял гувернер и сдерживал смех за все время меняющейся улыбкой и загадочным выражением лица. Больше людей в каюте капитана не было, зато слушателей у этой сцены было еще прилично, и все они столпились за дверью и шепотом переругивались, потому что из-за очередного смешка они пропустили что-то важное. Но они ошибались. Капитан еще долго не прекращал смеяться. А когда он наконец нашел в себе силы перестать давить на мальчика своим пугающим смехом, лицо его выражало только одно, что он и озвучил:              — Так вот какое теперь поколение Тенрьюбито… — Он встал с кресла и обошел стол, встав прямо перед Франсуа. Тот казался куда меньше, чем он был на самом деле и выглядел несколько напуганным, но все же ответил.              — Я думаю, что представляю лишь малую группу этого, кхм, поколения, — сказал он, налегая на чересчур официальные фразы, чтобы не казаться подавленным. — Возможно, настолько малую, что…              — Что единственным ее представителем являешься ты, — закончил за него капитан и уселся на стол позади него. Франсуа неотрывно смотрел на капитана. Тот выдохнул. — Так все-таки тебе интересен корабль?              Молчание. У Франсуа как будто от удивления сверкнули глаза, и медленно на его лице появилась улыбка.              — Конечно!       

      ***

             — Я думаю, что через пару часов мы уже будем на острове, — сказал гувернер, и Франсуа совершенно не переменился в лице. Ему было откровенно все равно, и он просто без остановки помешивал чай серебряной ложечкой, так и не положив сахар. Гувернер взглянул на своего подопечного и вскинул бровь. — А если тебя волнует участь этого мальчика, то лучше всего ты поможешь, добившись, чтобы его поместили в человеческий детдом. Ты же знаешь, у него нет родителей.              — Так говоришь, как будто ему четыре года, — сказал Франсуа недовольно и наконец втащил ложечку из чашки. — Мы с ним ровесники. Так пусть он сам решает. Если он хочет остаться на корабле, то пусть остается, это никого не убьет. К тому же он с кораблем знаком больше меня. Больше нас. Вместе взятых. — Франсуа встал и положил ложечку на стол. — Если ему не дадут выбирать, то я отправлю этот бал ко всем чертям и даже дальше. — Гувернер молчал и был удивлен, но аристократ оставил это без внимания. — А теперь я направляюсь в свою каюту, где я буду бойкотировать этот бал до тех пор… Ах, впрочем, я еще подумаю, до каких пор, — закончил он, взял чашку и удалился. Гувернер проводил его взглядом, пока он не спустился, но потом обратился к кому-то.              — Вот скажите. Две недели прошло, а все, чему он научился, — это жаргон.              — Прости, дорогой, но это — основа, — сказал капитан, вытаскивая у гувернера прямо из-под руки его чашку чая и наливая в нее еще что-то из бутылки, которую он сам достал из карманов своего плаща, после чего он оставил бутылку на столе и ушел.              Губы гувернера прошевелились, изображая отчетливое «что за дурдом?».       

      Наши дни

             Луни сидел на краю набережной, свесив ноги к воде и с утомленным видом наблюдая за линией, где море переходило в небо. Конечно, был в этой картине свой романтический шарм, но Луни понимал: чем дольше он тут сидит, свесив ножки к воде, тем больше шансов, что к нему сзади подойдет какой-нибудь сэр в плаще с надписью "правосудие" и будет расплываться перед ним в услужливой вежливости, лишь бы Луни пошел с ним. Что будет дальше, думать Луни не хотел, поэтому поднялся, отряхнулся и ушел в сторону порта, дальше от центра города. Постепенно стройные высокие дома превратились в небольшие, почти сморщенные двухэтажные здания серого и бледно-бежевого цвета, а улица расширилась. Вдалеке стали видны трубы, дым и верхние мачты кораблей, стали появляться большие контейнеры и ящики, люди в рабочей одежде и большими сильными руками, дома ушли далеко в сторону, и Луни понял: вот он порт.              Вообще, если сильно захотеть, в амстелвенском порту можно было заблудиться навеки: он был огромен и весьма причудлив в построении. И, пожалуй, будь бы он с Фрэнни, они бы уже этой ночью покинули остров. Но Фрэнни не было, поэтому не оставалось ничего, кроме как за отведенное время узнать все интересное, а потом уже притащить сюда подругу и отчалить. Парень прошел мимо ряда темно-синих контейнеров, обошел группу рабочих, что-то громко шутивших про некую леди, занявшую их досуг той ночью, и оказался на длинном причале с кранами, ругающимися капитанами и двумя кораблями. Говорили про какой-то безумно дорогой груз, и "него", который, по словам одного капитана, прикончит его, если груз не будет доставлен в срок. Луни удалился. Не хватало еще оказаться свидетелем какой-то драмы. Его взглядом проводил один из капитанов и крайне недовольно посмотрел куда-то в сторону.              Проведя в порту в целом около получаса и еще минут двадцать проплутав в поисках выхода, он все-таки вышел на неширокую улицу, параллельную линии порта и поежился. Здание дозора выходило окнами прямо на первые ящики порта и на стоящего между ними аристократа, поспешившего скрыться обратно в тень грузов. Парень хмыкнул, представляя, как далеко в сторону нужно уйти, чтобы не напороться на бродящих возле базы дозорных, закрыл глаза на пару секунд, потом выдохнул и собирался уже сделать то, что задумал, но услышал приближающиеся шаги и голоса человек трех.              — Я клянусь, это был он... я видел.              — Не дай бог... Передай по ден-ден муши.              — Да вы свихнулись! Ему тут нечего делать. Он жертва!              У Луни душа ушла в пятки. Он дернулся в сторону и, едва дозорные показались из-за угла, был уже за другим контейнером и прислушивался, чтобы не выскочить прямо на дозорного.              — Передал? — донеслось справа, и аристократ проскользнул в узкую щель между двумя башнями ящиков, дозорные, оглядываясь, прошли мимо. Луни аккуратно вылез и, чуть дыша, на носочках сделал пару медленных неуверенных шагов назад, смотря на надпись "правосудие" на плащах дозорных. Сердце стучало. Он понимал, что они ничего ему не сделают, но почему-то один их вид вызывал страх и отвращение. — Да где он?              — Да ты больной просто, я ж говорю.              Луни развернулся и, повернув за контейнер, побежал, задев плечом курившего рабочего.              — Да смотри ты, куда прешь! — крикнул он ему и погрозил кулаком, но Луни уже скрылся за цистернами. Рабочий вернулся к своей сигарете, но перед ним появились дозорные. "С кем ты говорил?" — "Тебе не?.." — "С кем?"              Луни наблюдал за их неприятным разговором с минуту, медленно отступая назад, шаг за шагом, пока спиной не уперся в металлическую стенку.              — Вот! Это он слушал тогда, когда вы говорили с капитаном про Дофламинго! — заявил какой-то грязный мальчишка, показывая пальцем на Луни, смотря на внушительного мужика, которого последний принял за капитана грузового корабля. Парень с трудом мог понимать, о чем речь, но инстинктивно повернулся к нему лицом. Тот, недолго думая, притянул Луни к себе за воротник и сильно толкнул к контейнеру, что у того громыхнула стенка, а аристократ, получив ощутимый удар, вдруг осознал, что ему тяжело вдохнуть, но он по крайней мере пришел в чувства. Внезапное возвращение в реальность позволило уйти от следующего удара, от которого металлическая стена буквально задребезжала, и на ней появилась вмятина.              — Мне плевать, что делает Дофламинго, — сказал Луни громко, готовясь снова избежать кулака этого порядочного психа, но тот как не слышал и только снова замахнулся. Парень уже слегка повернулся, чтобы легко скользнуть в сторону от удара, как его учили уже довольно давно, но это оказалось ненужно. Ему взгляд полностью загородило большое белое полотнище плаща и живописный иероглиф. Сверкнул меч. Мальчик, который "сдал" Луни, вскрикнул и убежал бог знает куда, а Луни просто пронаблюдал за тем, как дозорный, почему-то уже один и без товарищей, легко опрокинул противника Луни на спину и воткнул меч в асфальт как в песок, совсем рядом с его лицом. Наступила тяжелая тишина. Луни, которого уже слегка потряхивало, не мог сдвинуться с места. Дозорный шикнул, и человек под ним буквально исчез, а сам он поднялся, отряхнул белые брюки и посмотрел на аристократа.              — Монморанси-доно? — спросил он, и Луни, приняв холодный вид, медленно покачал головой. Дозорный тут же склонил голову и опустился на колено. Из-за цистерн показались двое уже знакомых дозорных и увидели: на контр-адмирала дозора, склонившегося в почтении, сверху вниз с видом человека, презирающего все живое, слегка приподняв подбородок, смотрит... Тенрьюбито.