Горе-аристократ

      Большие окна в комнате Луни были не просто большими: они были от потолка и до пола, довольно узкие, с тонкими реечками между стеклами, с нежно голубым прозрачным стеклом. Луни наблюдал через эти самые окна, как светлеет небо, и пил кофе, растекшись по креслу, как подтаявшее мороженное по тарелке причудливой формы. И на этом кончился покой: не успел Луни опомниться — началась страшная беготня, суета, и только сам аристократ наблюдал это с высоты своего опыта и бегал разве что от Ирви, стараясь не разлить то, что периодически наливал на кухне. Наливал в основном кофе, чтобы проснуться, но после третьей чашки он надоел, и Луни оставил эту затею на кухне вместе чашкой. А потом пришлось быстренько пропасть между столов, чтобы скрыться от ворвавшейся Ирви, объявившей, что не желает видеть на столах никакого мяса, потому что Франсуа его не ест.              — Как не ест? — спросил повар с большим колпаком, удивленно глядя на принцессу. Луни смотрел на нее не менее удивленно, приподнимаясь из-под стола — ей было все равно.              — Вот так, не ест. Мне его компаньонка сказала, — заявила Ирви, улыбаясь. — Пожалуйста, миленький, никакого мяса, ладно?              Повар долго думал, но не смог противостоять какому-то обаянию Ирви и сдался.              — Хорошо, принцесса.              Парень ударил по лицу ладонью. Шуточки Фрэнни выходили за рамки. Ирви убежала, а шеф кухни собирался уйти, но заметил Луни.              — Не думал я, что Вы не едите мяса, — сказал он удивленно, надевая белую куртку и пояс. Было шесть часов, и на кухне прибавлялось народу.              — Знаете, я вот тоже не думал, — сказал парень и поднялся. — Пойду подумаю, как пережить этот вечер, — оправдался он и вышел в коридор. Прямые солнечные лучи уже не попадали сюда, и Луни отметил, что в коридорах, стоящих так, как этот, было довольно темно в это время суток, хотя улица еще была залита желто-розовым светом.              Парень дал славный крюк по поместью и оказался в зале, где они танцевали с Ирви вчера. Тут было шумнее, чем во всем здании: что-то носили, расставляли, обсуждали, но по сути ничего не менялось. Луни хмыкнул, промыслив это наблюдение, и увидел в центре залы короля. Он выглядел весьма по-королевски, Луни заметил что-то статное, величественное в его фигуре и осанке, несмотря на его пухлость и не особенно большой рост, и почему-то был удивлен, как будто совсем отвык видеть это в людях. Он спокойно, несмотря на какой-то общий шум и балаган, говорил с женщиной в длинном платье, и она его слышала. Король стоял так, что мог увидеть Луни, только немного повернув голову, и он это сделал почти сразу.              — Ах, Франсуа, ты совсем спокоен? — спросил он, рукой подзывая его к себе и улыбаясь по-отцовски. Луни стало немного не по себе.              — Притворяюсь как могу, — улыбнулся он и подошел к ним. — Я не помешал?              — Нет, что ты, — король, казалось, был даже удивлен, что Франсуа задал такой вопрос. — Послушай, мы с женой решаем вопрос. — Он замолчал на секунду. — Вот как ты считаешь, Ирви хорошо танцует? — вдруг спросил он, и Луни посмотрел на него, похоже, слишком недоумевающе: король увидел в этом чуткость. — Разумеется не этот вопрос, — он выдохнул. Слово взяла его жена.              — Франсуа, ты же понимаешь, что это государство, мой муж беспокоится за свой народ, и знаешь, после того бала мы тебе доверяем. Ирви была сама не своя. Совсем тихая. — Франсуа не видел в этом цирке никакого смысла, и больше понимал то, что делает прислуга: вот то ли дело — шторы вешать. Все понятно, все естественно и логично. Впрочем, невольно он видел, про что шел разговор.              — По крайней мере танцует она хорошо, если вас это волнует, — сказал Луни, улыбнувшись и посмотрев на короля. Тот перевел на него взгляд. — А если то, как она позаботится о государстве, то вы рано об этом думаете, — он пожал плечами, как будто ему было безразлично.              — Ирви не может, — сказала дама и выдохнула. Луни это все больше напомнило разговор глухих. Король и его жена не слышали друг друга, но говорили. И помимо этого и его в общем-то тоже не понимали. Но обеспокоены были оба, и не нашли лучшего места, чтобы поболтать о способностях их дочери управлять. Франсуа смотрел на них обоих, потом перевел взгляд на двери в конце зала. У него были проблемы насущнее, чем потенциальный династический кризис чужой ему страны, и он думал о кабинете короля и о том, чего хочет Ленц и когда этот подлец объявится, раз уж пообещал.              — Не думай об этом, Франсуа, это пока не твои проблемы, — сказала женщина и вытянулась так, что Франсуа показалось, что она стала выше мужа. Тот стал выглядеть строго.              — Это его проблемы в том числе, если мы станем семьей, — сказал он серьезно, и Луни едва сдержал тяжелый выдох.              — Давайте в этот вечер без политики. Не люблю мясо и политику, сегодня вечером, — сказал он, принимая самый миролюбивый и очаровывающий вид из всех, которые мог, и король смягчился.              — Здраво, Франсуа, — он посмотрел на жену и кивнул ей. Она посмотрела на него и удалилась, начав разговаривать со сразу подошедшей к ней девушкой по поводу то ли гостей, то ли вина. Франсуа услышал только пару слов, и король отвлек его от этого.              — Как долго ты планируешь остаться на Ясви? — спросил король, смотря на Франсуа. Парень только сейчас осознал, что он был старше его лет на сорок и выше на голову. Но говорил, словно от Франсуа зависела его жизнь. Луни это напрягало, и он на секунду подумал, что, поспи он ночью хотя бы пару часов, он бы не воспринимал все окружающее так нескладно и остро, как будто иголочными уколами. Пока он сам пытался осознать то, о чем подумал, король ждал от него ответа. Сообразив, что нельзя тянуть королевское терпение, Франсуа ответил:              — Не думаю, что в этот раз надолго. Мне нужно сделать дела еще на паре островов, прежде чем...              — Да, да, — выдохнул король и отвел его в сторону. "В сторону от чего?" — подумал Луни, но потом понял, что король собирается вовсе увести его из зала. Они действительно вышли в коридор, и король, не остановившись, заговорил: — Извини, что я не даю тебе отдохнуть, это не очень гостеприимно, но я обещаю тебе хороший вечер, — сказал он вполне спокойно и даже жизнерадостно. Немного погодя он продолжил, — Очень важно, чтобы у страны остался король, — сказал он и свернул в проходную комнату, а потом снова куда-то, и Луни понял, что потерялся. — Я хочу, чтобы ты знал почему, — он вышел к лестнице (которая была довольно узкой и как-то даже не подходила этому дому). Они спустились по ней, как Луни понял, уже ниже уровня первого этажа и, пройдя по приличному коридору и нескольким чуть менее шикарным, чем сверху, комнатам, подошли к двери, которую король открыл ключом. Он открыл дверь перед Франсуа, спрятал ключ в полы мантии и посмотрел на Франсуа. Парень зашел внутрь, король — за ним и закрыл дверь изнутри.              Если это Ирви называла кабинетом своего отца, то она была не совсем права, считая его захламленным. Луни бы назвал его среднестатистическим, по-рабочему захламленным рабочим местом человека, который работает, а не притворяется, что работает. Он готов был начать рассматривать вещи, но понял, что не время, и посмотрел на короля, севшего в кресло и доставшего пачку листов.              — Если Ирви не сможет удержать власть, соединенное королевство падет под ноги... Дофламинго, — сказал он и посмотрел на Франсуа. У Луни все очень стройно построилось в довольно складную систему и как минимум две причины, почему ему — объективно — стоило не расстраивать свадьбу с Ирви. Объективно — он бы стал королем. И — объективно — защитил бы страну от покровительства шичибукая. Луни все это не улыбалось страшно. От слова совсем. Но ни одна мышца на его лице не дрогнула, и только бровь, изображая удивление, поползла кверху. Луни стоял перед королем в весьма свободной позе, держа руки в карманах, смотрел на него сверху вниз и вообще, кроме какой-то совершенно непонятной историей с браком с Дофламинго, в его голове не складывалось в систему ничего. Он решил начать с того, что сядет.              — Зачем ему? У Дофламинго полно своих земель, — сказал Франсуа, понимая, что тыкает пальцем в небо и говорит довольно общую фразу. Мозг требовал пищи, зрелищ и поспать. Но приходилось соображать. Король вздохнул.              — Тут есть кое-что, что дороже Дофламинго, чем земли. Если будет слабина, он увидит ее и придет забирать то, что ему хочется, — сказал он. Луни видел, как он избегает того, чтобы назвать прелесть Дофламинго и вообще не знает, доверяет ли Луни. Он хотел сказать ему что-нибудь вроде "Нет, не открывайте мне эту тайну, я немедленно солью ее революционерам, и они прискачут вчетверо раньше Дофламинго и заберут все, а потом еще и Дофламинго придет искать то, чего нет, не повезет вам, в общем, крупно", но сказал другое, поднявшись:              — Вы можете мне доверять. — Он посмотрел на короля взглядом уставшего человека. Но с его манерами это можно было счесть за смесь серьезности и какой-то слабой, но очевидной обиды, и король, кивнув несколько раз не столько Луни, сколько каким-то своим домыслам, тоже встал с кресла и, взяв со стола связку ключей, протянул Франсуа. Луни посмотрел на кольцо: ключей было три. — Что?              — Во время бала найди начальника королевской стражи. Скорее всего, я вас познакомлю где-нибудь в начале. Он тебе покажет.              Франсуа смотрел на короля.              — Это из-за того покушения? Вы боитесь за свою жизнь? — спросил он, и в его голосе послышалось нечто, похожее на искренность. Король не ответил. Франсуа кивнул головой, убрал ключи и вышел из кабинета короля. Он поднялся на верхние этажи, осознав, что вообще говоря они прошли довольно обычный для этого поместья путь. Он посмотрел на часы в гостиной. Восьмой час. За окном розового стало больше, и Франсуа опустился на диван. Он был готов поклясться, что не спал, но, открыв глаза, обнаружил, что часовая стрелка сдвинулась непозволительно далеко, и это была первая его беготня перед балом.                            Фрэнни залетела к нему в комнату как ошпаренная, когда Луни застегивал рукава рубашки.              — Ленц явился как гость, ты понимаешь? — сказала она прямо с порога, посмотрела на Луни, потом успокоилась и растянулась в улыбке. — Тебе хорошо.              Луни посмотрел на нее и тоже улыбнулся.              — Тебе тоже хорошо. — И она, ничего больше не сказав, а только задержав на нем взгляд, вышла.              Самым ужасным в балах Луни считал первую официальную часть. Необходимость танцевать с кем-то, открывать, говорить и слушать что-то ужасно нудное, смотреть, делать вид, что соблюдаешь правила приличия, не есть, стараться не пить, стараться смотреть людям только в лицо и еще много всяких пакостей, касающихся официальных частей. Потом этот узел официоза растягивался, развязывался, и люди становились похожи на себя, по крайней мере в какой-то степени. Впрочем, в этот раз официальная часть прошла довольно быстро. Ирви танцевала хорошо, эмоционально и как-то даже жертвенно, а потом ходила с ним, и Луни почти не скучал. Потом они танцевали с Ирви уже просто так, потом говорили о какой-то ерунде, а потом ее увел какой-то совершенно другой кавалер, а Франсуа взяла за плечо чья-то рука.              — Луни, отрываешься? — спросил человек позади голосом Ленца, и Франсуа улыбнулся.              — Отрываюсь. Не скажешь, чего ради?              — Скажу. Плод Мэра Мэра. Отрывайся. Я пошел уводить у тебя возлюбленную. — И когда Луни обернулся, Ленц уже уходил к кружку девушек, который собрался возле окон. Франсуа отпил из стакана, который только что взял с подноса, и собирался попасть в какую-нибудь светскую беседу, но его окликнул другой знакомый голос. Луни обернулся и увидел смотрящего на него короля. Он оставил стакан на столике и протиснулся между людьми.              — Да? — Он посмотрел на короля и на человека, который стоял рядом с ним. Это был такой человек, которого Луни так и не смог отнести в голове ни к "мужчине", ни к "молодому человеку" и вообще затруднялся назвать его возраст. У него было стройное по-античному пропорциональное тело, в его лице было что-то холодное, и весь его вид выражал безразличие. Либо Луни показалось. Он был одет в весьма странные одежды, напоминавшие то ли кимоно, то ли мантию, то ли еще что-то, но Луни сразу понял, чем этот человек занимается.              — Это капитан Стейн, — представил его король. — Мой приближенный, благодаря ему я остался жив, ты интересовался этим происшествием. Стейн, Франсуа, — король показал им друг на друга, и Стейн протянул руку для рукопожатия. Очень отчетливо Луни ощутил, что Стейн пытался оценить его, рассматривал его лицо и одежду, манеры, слова, реакции и наверняка даже в рукопожатии искал черты предательства. Луни однако ничего в это рукопожатие не вкладывал. Последний опыт убедил его, что чем меньше ты пытаешься что-то скрыть, тем меньше это привлекает внимание. Бегущий привлекает много внимания. Для себя он отметил, что у начальника королевской охраны были очень холодные пальцы, и особенно хорошо это было заметно из-за холодных колец.              — Приятно познакомиться, капитан, — произнес Франсуа, отпуская его руку. Тот смотрел на него, не отрываясь, но враждебности в этом взгляде не было, и Луни даже улыбнулся. Появилось острое желание хотя бы на пару часов послать все к черту и танцевать. А потом он поговорит с капитаном. — Позвольте оставить вас, — сказал он скорее королю, бросив на него взгляд, и ушел от них, скрывшись в толпе.              Вечер продолжался. Едва Луни заметил Ирви, он прорвался к ней, взяв по бокалу шампанского для нее и для себя и, заговорив с ней о еще большей чепухе, чем прежде, вручил ей бокал. Потом выяснилось, что Ирви не был знаком алкоголь, и она, как-то смущаясь из-за этого, стала улыбаться и переводить тему. Потом она отговаривалась тем, что ее матушка будет против, но Луни по такому случаю привел ее за руку к королеве, которая стояла невозмутимым особняком на вечере и дала добро с видом невероятно довольной матери. Ирви пришлось сдаться: бокал пришлось выпить, а потом долго танцевать с женихом, потом снова выпить, а потом долго искать торт с тем-самым-кремом-который-был-полгода-назад, а потом говорить с какими-то молодыми гостями, а потом еще куда-то. Через два часа Луни готов был поклясться, что избродил всю залу, каждый квадратный сантиметр пола, не считая маленьких треугольничков по углам, и, оставив Ирви среди девушек ее возраста, подошел к окну, чтобы прийти в себя и вернуться в весьма суровую реальность. К нему неожиданно приплыл Ленц, растягивающий бабочку и расстегивающий пуговицы на рубашке.              — Тебе больше не наливать? — спросил он, опираясь задом о подоконник и открывая окно. Луни мотнул головой.              — Что надо сделать? Я не смогу достать фрукт, и я вообще не уверен, что он тут, — сказал он, не смотря на Ленца. Навигатор крутил кольцо на пальце и смотрел куда-то в толпу. Там с кавалером кружилась Фрэнни.              — Я не сказал, что это нужно сделать сегодня. Достать, в смысле, — спокойно ответил Ленц. — Не спеши. Сейчас нет погони, это не бегство, а работа, рутина. — Он помолчал, а потом выдал, сделав голосом что-то невообразимое и похожее на горы. — Смекаешь?              Луни прыснул.              — Смекаю.              — Никого знакомого не видел? — спросил он вдруг, и Луни мотнул головой. — Мало танцуешь, значит, — усмехнулся навигатор, похлопал парня по плечу и, вдохнув еще раз свежий воздух, идущий из распахнутого окошка, ушел. Часы показывали полночь, то самое время, когда люди совсем теряют голову. Луни же приложил все силы, чтобы к этому моменту вернуть свою голову на место. И хотя Ленц очень потрудился, чтобы он все же задумался над каким-то весьма туманным намеком, Луни пока выкинул его из мыслей: надо было найти начальника стражи.              Он оставил на подоконнике давно пустой бокал, осмотрел головы в зале, танцующих, стоящих в стороне — они все ни о чем не думали, ничего не знали. У Луни по спине пробежали мурашки, он закрыл глаза. Картинка с заполненным людьми залом отобразилась в памяти, и Луни понял, что просмотрел капитана Стейна, когда бегло осматривал людей. Он стоял чуть поодаль от танцующих, рядом со столом, покрытом белой скатертью, на котором лежали фрукты в тарелках. Вокруг него не было людей, он стоял обособленно, скрестив руки и оглядывая спокойным острым взглядом публику. Луни смотрел на него, водя пальцем по верху бокала на подоконнике, пока тот не посмотрел на него сам. Они смотрели друг другу в глаза почти через весь зал, через головы людей, и парень чувствовал, как Стейн думает, хотя это было странно осознавать. Наконец, капитан королевской стражи едва заметно кивнул на часы, показал в сторону двери двумя пальцами, а потом другой рукой, словно делал какое-то непроизвольное движение, показал три пальца. После этого он отвел взгляд, и Луни закрыл глаза снова: через три минуты в коридоре. Он определенно вляпался во что-то очень серьезное.                            Ленц стоял на улице, оперевшись спиной о мраморную балюстраду, и смотрел на звезды, которые поглощала серо-черная дымка. Бал набирал обороты, в зале дворца становилось жарко, а ночь располагала к мерному дыханию и тому, чтобы наблюдать что-то большое и темное, лижущее звезды и уходящее к горизонту.              — Артур, Артур, в кого ж твой младшенький пошел, — то ли спросил, то ли напел Ленц, не обращаясь ни к кому, и посмотрел на дома на той стороне площади, на крыши, на рельефные ордеры, на статуи обнаженных дев с кувшинами. Откуда-то сверху послышались шаги, Ленц обернулся и обнаружил, что по балкону ходит человек.              — Ты у меня спрашивал? — спросили сверху, и Ленц, не имевший возможности видеть, кому принадлежит голос, мотнул головой.              — Нет, Артур, не у тебя, — ответил навигатор спокойно. Чиркнула спичка, послышался долгий выдох. Подул приятный теплый ветер.              — А у кого?              — У бога, Вселенной и всего остального.              — Бог есть вселенная.              — Я слишком протрезвел, Артур.              — Ты разговаривал с воображаемым Артуром.              Оба молодых человека усмехнулись. Шаги Артура сначала звучали громко, потом удалились, а потом Ленц услышал, что он подошел сбоку. Он был одет очень небрежно. Рукава рубашки была закатаны, расстегнуты верхние пуговицы, воротник лежал неровно, отливающие из-за голубым светлые волосы были взъерошены, как будто он только встал с постели. Но он выглядел прилично, прилично до красоты, особенно со своими по-северному острыми чертами лица. И Ленц всегда (по крайней мере, в последнее время) считал, что он был похож на брата, как близнец. Артур, разумеется, это отрицал и говорил, что Франсуа — ребенок своих родителей, а он (сам Артур) — дитя своих убеждений.              — Если тебя все еще интересует, мой младшенький, как оказалось, пошел в меня, — как бы между прочим заметил Артур. Ленц кивнул.              — Ты про сахар в его крови или шило в одном месте?              — Про сахар, только мне он не мешает жить, а шило нормальные люди называют стержнем. Но я по делу, Ленц, — он посмотрел на него. — Мировое правительство начнет войну. Чужими руками, но начнет. Смерть офицера — хороший повод.              — Знаю я.              — Ты вернешься на вечер? — сразу сменил тему Артур, и Ленц посмотрел на него, как на дурочку.              — Да, мне надо поговорить с твоим братцем, перед которым ты прикидываешься мертвым. Тебе бы тоже следовало. Рано или поздно ты это сделаешь, — проговорил навигатор раздраженно и забрал у собеседника сигарету. — Не дыми.              Артур сделал такое лицо, будто обжегся.              — Я прикидываюсь не перед ним, а перед всеми, — заметил он и с грустью посмотрел на сигарету в пальцах навигатора.              — Братья из вас такие себе.              — Знаешь, из всей элиты люди такие себе. Из всего мирового правительства и людей, кровно с ними связанных. Надеюсь, мы все умрем, и вы будете жить счастливо, — скороговоркой выдал Артур и затих, посмотрев на Ленца с каким-то безумным видом. Он говорил очень искренне. Но навигатор был безразличен.              — Знаешь, ты потерял право говорить философски и сейчас выглядишь как сноб.              — Зато я очень умен, — усмехнулся Артур, и пропал в мутном ночном воздухе. Ленц держал в руке его дотлевавшую сигарету — единственный предмет, который доказывал, что Артур де Монморанси только что существовал.                            Луни вышел в коридор почти сразу. Вышел, недолго думая. А вот в коридоре, где было темно, узко и очень похоже на что угодно из воображения, Луни поймал себя на мысли, что ожидает от капитана подозрения и ищет способы скрыть свои истинные намеренья и цели. Он сжал руку в кулак и почувствовал, что по пальцам расползается холод. Он поднял руки так, чтобы можно было их рассмотреть, разглядел линии на ладонях, согрел руки друг о друга и выдохнул. Дверь открылась, и он обернулся к Стейну.              — Ну идем, — сказал он, на секунду останавливаясь, чтобы посмотреть на доверенного короля. Франсуа смотрел на него в ответ таким же изучающий взглядом, не пытаясь думать. — Король просил не задерживаться, — Стейн выудил из кармана фонарь, зажег его и пошел вдоль по темному коридору. Луни, постояв секунду, задумавшись почему-то о голосе этого человека, сначала смотрел ему в спину на светлые одежды, но потом догнал его.              — На острове своя полиция? — спросил он негромко, так, чтобы по коридору не разнеслось эхо.              — Да.              — Почему на острове нет дозора, тогда как в море полно их кораблей? — задал Луни вопрос, не думая, как будто его это давно тревожило, как оно и было на самом деле. Стейн бросил на него какой-то признающий, положительно удивленный взгляд и сначала ничего не ответил.              — Потому что на островах своя полиция.              — ...неспособная защитить порядок. Покушение на короля, — напомнил Луни. Стейна это ни на секунду не смутило.              — Он жив и в безопасности.              — Он боится за свою жизнь и ищет преемника.              — Он стар, это другой вопрос.              — Вы будете служить мне так же верно, как ему? — неожиданно даже для себя спросил Луни и остановился, смотря в затылок Стейну. Тот тоже остановился, но не поворачивался. Лампа погасла. Тогда послышались звуки переступания с ноги на ногу: капитан стражи повернулся. Глаза привыкли к темноте, и Луни нечетко разобрал его силуэт. — Мне важно знать, король предлагает мне опасную авантюру, — сказал он серьезно и спокойно.              Стейн молчал. Музыку уже не было слышно. На улице было мертвенно тихо. Стейн дернулся, и Луни уже думал, что его сейчас прижмут к стенке, приставят нож к горлу, раскроют, пообещают весьма гнусную смерть и обвинят во всех смертных грехах, но он ошибся: Стейн опал перед ним, и общим очертаниям Луни различил склонившуюся в покорном поклоне. У аристократа прошли мурашки по спине, он ненадолго закрыл глаза и выдохнул. Этого он не ждал, и слова Стейна почти ударили в уши:              — От Вас зависит будущее этой страны. Я буду служить.              — Король просил не задерживаться, — повторил Луни упавшим голосом. Стейн поднял голову и как-то непроизвольно несколько раз кивнул головой. Потом поднялся, махнув полами одежд.              — Ну идем, — произнес он и быстрым шагом направился дальше по коридору.              Луни вспомнил Тоге. Он был дозорным и был на острове. Его убили.              — Почему нет дозора? — спросил он в итоге снова после того, как прошло несколько минут тишины. Стейн остановился перед голой стеной и прислонился к ней спиной. Что-то зашумело внизу, и Луни остановился.              — Мы запретили им появляться в нашей стране. — Луни спросил почему. Стейн отодвинулся от стены, и она ушла вниз, открывая коридор позади нее. Капитан молчал и не двигался, но смотрел на Луни, не отрываясь, держа в руке слабо горящую желтым светом лампу. — Быстрее. — И Луни зашел в коридор. Зашел и Стейн, и стена вернулась на свое место, а начальник стражи еще более быстрым, чем прежде, шагом, пошел вдоль стен желтоватого цвета. — Беда вся в том, Франсуа, что тебе неизвестна история этой страны, — сказал он, и до парня дошло: было просто нельзя говорить об этом в коридорах поместья. — Когда император Рам Го-Камуи (которого вы и все зовут королем) взошел на престол, он отказался от покровительства Мирового Правительства. — Он замолчал на секунду. — Империя Ясви потеряла свой статус, разделилась на автономные земли и была близка к распаду. Император обратился к революционной армии, и в результате было создано Соединенное королевство. Сейчас Мировое правительство желает вернуть свое влияние. Держит на мушке. Отравляет нам жизнь. — Стейн рассказывал медленно, делая большие паузы, как будто оставляя время для помещенной в этих паузах середины истории, наверное, кровавых событий, но называл только причины и следствия. Луни пытался удержать это все в голове, но картинка не складывалась, особенно та, что отвечала за соотнесение с настоящим, и этот шум в мозгу Луни, скорее всего, было слышно по всему тайному переходу. Потому что Стейн обернулся на него и хмыкнул. — Так мы защищаем революционную армию. Это главное. — И несчастный будущий король-муж-революционер готов был поклясться, что на балу слышали, как рушится все его представление о системе мира.              — При чем тут фрукт? — спросил, наконец, Луни, когда Стейн остановился в небольшой совершенно пустой и темной комнате.              — Он нужен Дофламинго, но он не может напасть в открытую, поэтому было "покушение". А Мировому правительству нужно влияние, и им проще подставить Ясви под войну и ослабить, чем делать что-то чисто.              — У меня сейчас мозг взорвется, — выдохнул Луни. Стейн даже улыбнулся, и парень отвел взгляд в сторону. — Почему не отдать фрукт революционной армии? — спросил он. — И я по идее представитель Мирового правительства, зачем вы это делаете? Я выкраду фрукт, продам его Дофламинго за триста белли и буду считать себя выполнившим свой долг. — Он пожал плечами и закрыл глаза, пытаясь осознать всю эту последовательность бог знает с чем связанных событий.              — Тебе доверяет человек, которому я присягал. Это раз. — Стейн приподнял рукава ближе к локтю, чтобы они не мешали водить пальцами по стене. — Два. Армии фрукт пока не нужен, а для нас он — инструмент влияния на Правительство в том числе. Мировое правительство не рискнет ничего делать, пока фрукт у нас, потому что тогда мы отдадим его Дофламинго.              — И тот обернется против правительства, которое станет ему бесполезно.              — Именно, — подтвердил Стейн и посмотрел на Луни.              — Революционной армии нужен фрукт, — сказал последний, оперевшись о влажную стену. Стейн ничуть не удивился, нащупал нужный кирпич, и в стене образовался проем, из которого показался ядовито-оранжевый плод. Капитан взял его в руки и подал Франсуа.              — Не тот вопрос, который я решаю, — сказал Стейн. Во всем этом было что-то тяжелое, нечеловеческое, слишком далеко от той реальности, в которой он был даже двадцать минут назад. Полчаса назад он танцевал с леди. Даже Ленц говорил танцевать и расслабиться, не гнать лошадей, а теперь он держал в руке помимо фрукта мертвого человека, еще и судьбу государства, свою судьбу, свой брак, прошлое, настоящее и вообще все сплеталось здесь, требовало решения, развития, горело пламенем Дьвольского фрукта у него в ладони и было размером с кулак.              — Вернемся? — спросил, наконец, Франсуа, оторвавшись от плода и подняв взгляд на Стейна. — Я понял. — Он подал ему фрукт. — Теперь я хочу танцевать, и я пообещал Ирви, что мы пошляемся по ночному поместью.              — Ты еще пацан совсем, — проговорил Стейн, убрал фрукт в нишу в стене, мгновенно затянувшуюся кирпичной кладкой. Через десять минут Луни вернулся на бал. Его у самых дверей поймала Ирви и притянула к себе, смотря с осуждением, надувая щеки.              — Ты обещал, куда ты пропал? — спросила она, вскидывая брови. — Никто ничего не знает, а тебя нет...              — А я есть, — сказал он вместе с ней и улыбнулся ей. Ирви поджала губы, но выглядела довольно, и Луни, рассмеявшись, увел ее из зала. В коридоре им встретился Стейн, по-прежнему отстраненный и холодный, противоположный двум молодым людям, смеющимся после бала.              А Луни пришлось выполнять свои слова. Прошло несколько минут, прежде чем Ирви открыла отцовский кабинет и ворвалась туда, словно ветер, сбрасывая со столов бумаги и всплескивая руками. Она как будто все еще была на балу душой и начала кружиться между креслами и шкафами. Совершенно беспечно она пропела что-то про то, что рада видеть Франсуа, и свалилась ему в руки, не удержав равновесие. Ее это нисколько не смутило, как будто на это она и рассчитывала. Франсуа не дал ей съехать на пол и приподнял, поддерживая под локти.              — Ну что? Что ты такая счастливая? — спросил он, проводя ей пальцами по губам. Возникало ощущение, что на них осталось вино. Или что-то сладкое. Ирви посмотрела на жениха как на совсем глупого.              — Потому что все хорошо? — как будто предложила она, рассмеялась и упала в кресло, мягко оттолкнув парня. — Не хочу ничего делать. — Хочу спать вообще, — сказала она, опуская голову на спинку кресла.              Франсуа стоял рядом со столом, на котором было много бумаг (больше, чем было днем), не было ни намека на порядок, а в углу, под полкой со старыми книгами стояли часы, чашка и бокал. Луни усмехнулся и посмотрел бумаги. Чем-то они напоминали записные книжки отца, в них было много цифр, номеров, иногда бессмысленных фраз вроде «узнать» или «документы!», а что-то вычеркнуто, причем с таким остервенением, что бумага почти порвалась. В принципе, по сравнению со своей двенадцатилетней несознательностью, он понимал, о чем речь, что за странные значки и в каком состоянии это мог писать кто угодно, тут работающий, но сейчас не хотел об этом думать.              В небольшой записной книжке лежал вкладыш чуть большего формата, и Луни достал его. Это была фотография, на ней стояли трое. Посередине с гордым королевским видом, но с по-хитрому довольным взглядом стоял король, справа от него стоял с безразличным лицом Ленц, небрежно держа в пальцах сигарету. Он отвлекся от объектива в то мгновенье, когда фотограф нажал спуск. Слева — с бутылкой, со страшно счастливым выражением и чем-то неподдельно спокойным и искренним в глазах, запечатленный как будто случайно, то ли в танце, то ли в попытке удержать равновесие сверкал человеческим счастьем Артур, одной рукой не давая темным очкам свалиться с носа.              Все это выглядело ужасно по-человечески, и Луни потребовалось время, чтобы узнать брата: в доме Монморанси Франсуа не приходилось видеть его улыбающимся, смеющимся. Он был холоден, аристократичен до мозга костей чуть ли не с пеленок (во всяком случае сколько его помнил Луни — он всегда был таким). И вот на фото он стоял весь такой открытый, естественный, в его глазах морщинки от улыбки фонтанировали жизнью свободно – жизнь, которой ему не досталось. Где он был перед тем как погибнуть? Франсуа не понимал ни черта. Не сходилось то, как Артур говорил с отцом, как он легко знал наперед все газеты, как он говорил Франсуа, что тот «напрасно прожигает жизнь». Господи, это были разные люди, а тот образ с какого-то мерзкого острова, где Артур же легко скользил от чужих ударов, как будто пропадая вовсе — совсем нарушил все в голове Луни. «Притворщик. Актер. Хоть бы поздоровался, король братской любви».              — Франсуа?! — крикнула Ирви, а парень круто к ней повернулся.              — Не кричи, я слышал. У меня был… флэшбэк, — оправдался Луни, постояв пару секунд: было видно, что Ирви звала его не в первый раз.              — Что ты там такое нашел? — спросила она, но не встала — ей было откровенно лень, но любопытство било ключом. — Променял меня на экономику и политику и что-то еще страшное из этого кабинета?              — На старые фотографии, которым не больше двух лет, но у которых очень смялись углы, — проговорил Луни, убирая фото на место, и подошел к Ирви, протянув ей руки. — Дорогуша, пойдем либо в залы, либо в спальни, иначе я впаду не просто во флэшбэк, а в ностальгию, не дозовешься, — сказал он, поднимая ее на ноги.              — Я выбираю спальни. Дойдешь со мной? — спросила она, прикладывая все силы, чтобы не опасть и не уснуть у Луни на плече. — Надо будет сказать папочке, что я ушла.              Парень поднял ее на руки, забрал ключ, и, пообещав предупредить короля, унес девушку до первой попавшейся спальни. Уложив ее в кровать, он зашторил окно, но на секунду засмотрелся на улицу. На площади было тихо и ветрено, откуда-то снизу доносились неразборчивые реплики, а небо уже зарделось, весь воздух, от самой линии горизонта и до окна библиотеки, внезапно наполнился каким-то почти неестественным багрянцем. Луни затянул плотную штору и вышел из комнаты.              В зале было тихо, тише, чем было, когда они с Ирви уходили. Король танцевал с женой что-то медленное, и Луни даже понаблюдал за этим: было что-то завораживающее в том, как они оба покачивались из стороны в сторону и говорили почти только губами. Танцевали еще и другие, но эти двое выделялись. А еще выделялись Фрэнни с молодым человеком, спокойно держащим ее за талию, как будто не обращающим на нее внимания. Выделялся стоящий в дальнем углу Ленц, говоривший с какой-то дамой и неотрывно смотрящий в стакан с поднимающимися пузыриками, но более всего выделялось то, что Ленц не слушал свою собеседницу, а партнер Фрэнни не думал о ней. Они переглядывались, и Луни узнал Артура. Он на секунду подумал, что это так в его стиле объявиться тут без всякого предупреждения, но потом вдруг понял, что он слишком мало его знает, чтобы так говорить. Взяв бокал с чем-то, на что не посмотрел, Луни прошел по залу и сел за стол, чтобы дать королю спокойно дотанцевать, а Артуру и Ленцу спокойно доиграть в гляделки, но последние двое заметили младшего Монморанси, а через пару минут Луни услышал шаги позади себя.              — Добрый вечер, Ленц, — проговорил он, и Ленц провел ему по плечам. — Давай выпьем сакэ, я хочу, чтобы ты был моим братом. Как Эйс и Мугивара.              Ленц прыснул и сел рядом.              — Мне казалось, у тебя есть брат.              — Да, но он подлец.              Ленц не счел это заявление слишком несправедливым.              —Неспроста о брате задумался?              — Ага. — Франсуа принял приличную позу и посмотрел на навигатора. — Что скажешь? Ирви ушла спать. Мне совершенно нечем заняться, и я собираюсь сделать то же самое, если ты не скажешь ничего интересного, — предупредил он так, будто это была угроза.              — Ты знаешь предысторию всей этой драмы с островами Ясви?              — Поверхностно.              — Достаточно. Мировое правительство будет начинать действовать. Им нужны и фрукт, и страна. Нам только фрукт. И только ты знаешь, как и где его достать, — сказал Ленц. — Это интересно?              — Это ужасно.              — Франсуа, Франсуа, — выдохнул Ленц. — Иди и скажи королю, куда ты дел его любимую дочь, и забудь про всю это кашу. Сейчас будет труднее, чем было. — Расслабься, — сказал он и поднялся, забрав его бокал. Он постоял секунду молча, потом посмотрел на него. — Ты знаешь фрукт Артура?              Франсуа задумался и посмотрел на Ленца с недоумением.              — Артура?              — Понятно. — Навигатор оглядел его с ног до головы, и Луни понял: он что-то заметил и знает страшную тайну, но рассказывать ее не собирается. — Познакомлю вас. Как-нибудь, —сказал навигатор, отсалютовал бокалом и ушел. Франсуа смотрел ему в спину, а потом на часы. Было еще слишком рано для того, чтобы забывать людей из-за алкоголя. Ленц как всегда хранил загадочность. Аристократ выдохнул и ушел искать Фрэнни. Расслабляться лучше всего получалось с ней.              Кончилась ночь тем, что Луни сидел в городе, на удобном кресле под навесом кафе. Закрывшись газетой, сидела Робин, Ленца не было, а Фрэнни ушла искать что-нибудь несладкое в меню. Было раннее утро. Настолько раннее, что Луни еще не терял надежды успеть поспать. Но думалось сейчас не об этом.              — Робин? — Луни посмотрел на нее. Хотя это нельзя было так назвать: он смотрел на нее и до этого, но его взгляд так наполнился смыслом, что иначе сказать просто нельзя. Робин опустила газету, как будто ждала этого. — Что делать, если тебя волнует судьба потенциального врага? — Робин улыбнулась.              — Луффи-сан прошел так половину Гранд Лайн, — сказала она и закрылась газетой.              — И каково это?              — Тяжелее, чем просто разрушать, — сказала Робин и посмотрела в сторону, задумавшись.              — Ленц сказал, что у нас, у вас нет возможности развлекаться драками ни с дозором, ни с кем бы то ни было, а иначе кончится тем, что королевство распадется, — сказал Луни и запрокинул голову, откинувшись на спинку стула.              — Господин Ленц часто говорит умные вещи, которые не делает, — сказала она, помолчав пару секунд. В этот момент из дверей кафе появилась Фрэнни и с видом феи села на кресло между Робин и Франсуа, поставив на стол миску с салатом.              — Сейчас ее принесут, — сказала она, и Франсуа улыбнулся. Две леди перед ним стояли как полюса — противоположные до самой ужасной степени. И если о Робин Франсуа думал уже давно и довольно однозначно, в принципе понимая ее отношение к жизни, то Фрэнни, с ее беззаботной легкостью и слепой верой то ли в судьбу, то ли в удачу, казалась очень человеком непредусмотрительным как минимум, но появившуюся однажды в голове ассоциацию с феей Луни запомнил. В этом было что-то верное. Из-за угла появился Ленц.              — Клянусь, полкоролевства слышало, что вы говорите обо мне. — Он свалился на кресло, посмотрел на газету Робин, цыкнул языком, забрал ее у нее и подал другую. — Уже неактуально, Робин-сан.              — Что расскажете, господин навигатор? — Робин не стала разворачивать газету.              — Что это все чушь, что пишут в газетах, — Ленц усмехнулся и поджег угол газеты, которую забрал у Робин пару секунд назад. — Во всех. — Он забрал и ту, которую принес, и она тоже загорелась, едва коснувшись языка пламени. — А это значит, что мы в эпицентре урагана. Мировое Правительство расследует дело об убийстве капитана Тоге, вот я это к чему. Ни в одной газете об этом ни слова, — он выдохнул.              — Ленц, выпей кофе, — Фрэнни усмехнулась и подала ему свою чашку.              — Спасибо, — буркнул тот и отпил. Франсуа смотрел на Ленца, хитро выглядывавшего из-за кружки. Он был таким ребенком в душе, и Луни все еще решительно не понимал, как он мог с таким человеческим лицом в принципе что-то разрушать или кого-то использовать для целей безымянных людей, скрывающих лица балахонами.              — Господин навигатор, вы все равно теперь должны мне газету. — Робин наконец тоже обратила внимание на еду и взяла пирожное.              — Все ради тебя, Робин-сан, — Ленц вытащил еще одну газету и положил на стол, поставив кружку.              — Ну и цирк, — выдохнул Луни, закрыв глаза. — Я во дворец. Меня потеряет Ирви.              — Ее служанки спутали простуду и похмелье, она будет спать до обеда, — сказал Ленц, посмотрев на него. — Не оставляй девочку одну. — Франсуа был готов спросить, к чему это он, но потом просто решил зайти к Ирви часу в десятом. Фрэнни сказала что-то вроде "увидимся", Робин проводила его взглядом, пока он не вышел из переулка. В дворце же его встречало только тихое утро, когда королевская семья отсыпалась после ночной гулянки: в шестом часу было пустынно, самые темные днем коридоры подсвечивало еще немного оранжевое солнце, и Франсуа проплыл мимо редкой прислуги напрямую в свою спальню.