As Dark Longs For Day/Пока тьма стремится к свету

Этот закат стал самым худшим, и Чарльз не мог найти этому объяснений. В течение целого часа он ютился около костра, который Эрик соорудил для него, кутая в одеяло свое обнаженное тело. На мягкой почве у своих ног он увидел отпечаток огромной лапы волка рядом с брошенным клобуком ястреба. Если бы только у нас были голоса, – подумал он. – Я был бы рад сказать ему хоть что-нибудь, по крайней мере в последний раз. Но даже меланхолия не смогла перебить голод. Больше не было времени сидеть и страдать – он должен был поесть. Он начал жадно рыться в сумке. Его больше не ждало никаких сюрпризов, но в сумке обнаружилось практически столько же хлеба, как когда Чарльз закончил есть прошлой ночью. Эрик, скорее всего, не съел ни кусочка. – Хорошей охоты, друг мой, – прошептал Чарльз. Он распаковал свою одежду и плащ, и оделся потеплее. Теперь остался только вопрос, как провести долгие часы до рассвета. Дома Мойра по крайней мере не ложилась спать достаточно долго, чтобы поговорить с ним. Когда она засыпала, у него было достаточно книг, и он мог почитать при вечном свете. А здесь же ему следовало только сохранять тепло. – Мы могли бы проехаться, не так ли, Черный Дрозд? – конь повел ушами в сторону Чарльза. – Но ты уже как следует провел свой день. Тебе нужно отдохнуть. Кроме того, Чарльз мог принять тот факт, что он не мог остановить Эрика от погони за епископом Себастьяном, но и помогать ему он не собирался. Он не будет помогать Эрику сделать шаг навстречу судьбе, гораздо худшей, чем… Он сел ровнее, и конь снова пошевелил ушами, когда они оба услышали… пение? – Лето наступает, поет кукушка громко… Зерна вырастают, луга цветут полого… Деревья распускают листву свою надолго… пой, кукушка, громко… Голос девушки был слабым, но приятным, старая мелодия была той, что напевали крестьяне, работавшие на его семью, во время работы, когда он был еще мальчишкой. Чарльза наполнила ностальгия, как и любопытство. Потому что песня, казалось, была слышна сверху. – Овцы и ягнята, коровы и телята… Она была… на дереве. Господи Боже, это была Рейвен с прошлой ночи, и Эрик привязал её на дереве. Он никогда не сможет понять этого человека. Рейвен покорно сидела на ветке, её запястья были привязаны к стволу позади неё, лицо было обращено к луне, пока она пела: – Быки бегут на поле, олени скачут в роще, пой весело… – она взглянула вниз и улыбнулась. – Чарльз! – Я бы спросил, что случилось, но это очевидно, – Чарльз вздохнул, обхватывая ствол. – Тебе неудобно? – Мои руки связаны у меня за спиной, и я подвешена к дереву как какой-то труп на виселице. Как ты думаешь, насколько это удобно? – Рейвен пнула ветку, на которой сидела, но когда она закачалась, её глаза расширились от страха. Она тут же добавила. – Я имела в виду, мне было бы гораздо удобнее внизу с вами, если вы не будете против мне помочь, добрый господин. И если Эрика нет поблизости. – Его нет. Ничего не бойся. Эрик будет в ярости, – подумал Чарльз. Но все равно взобрался на дерево. Через несколько минут Рейвен соскочила на землю рядом с ним. Она тут же подбежала к небольшому костерку, разведенному Эриком, чтобы погреть руки. – Там, наверху, наверняка было холодно, – сказал Чарльз. – Эрик не должен был так поступать. Мне жаль. Рейвен пожала плечами. Она обернулась через плечо, её длинные волосы окрасились в золотистый цвет рядом с огнем. – Он вообще весьма груб. – Не всегда. Но он в отчаянном положении. Более отчаянном, чем я предполагал. – Как ты вообще подружился с кем-то вроде него? И как ты нашел нас снова? Чарльз не ответил ни на один вопрос. Их тайна была тем, что ни он, ни Эрик практически никогда не рассказывали другим. Единственным исключением была Мойра, которой он все рассказал сразу же, не зная, станет ли она жечь его каленым железом, чтобы изгнать демона, или же просто убежит из фамильного поместья при свете дня. Её дружба и храбрость подтвердили правоту его выбора. Разумеется, епископ знал, что он сделал… и Генри. Но ему придется подумать о Генри в какое-нибудь другое время. Он сказал лишь: – Ты хочешь чего-нибудь съесть, Рейвен? У них осталось мало еды, и они надеялся поесть перед самым рассветом, но если Эрик забыл самого себя достаточно, чтобы даже не накормить девушку перед тем, как связать её… Но она отрицательно покачала головой. Когда он подошел ближе, так же пытаясь согреться у огня, её глаза сузились. – Это… то, что ты носишь под плащом. Это одежды монаха? Церковная одежда… она никогда не была ему в пору в прежние времена. Сейчас она была абсурдом, два года спустя после того, как он покинул службу. Но если бы его остановили стражники или увидели случайные путники, то сутана смогла бы дать ему хоть какую-то безопасность. – Так и есть. Или, должен заметить, так и было. – Ты принес обеты? – Нет. Я покинул свою службу до этого. – Как они позволили тебе уйти? – Последние члены моей семьи умерли два года назад. Я снова стал наследником фамильного поместья. – Прости, – сказала она, и её голос прозвучал слишком весело для поднятой темы, но в то же время искренне, подумал он. Рейвен ему нравилась. Она подтянула колени к груди, и эта поза напомнила Чарльзу о том, насколько юной она все еще была. – Наверное, это было печально – потерять своих отца и мать. Я даже не помню своих, но порой грущу, думая о них. О таких, какими, я надеюсь, они были, я имею в виду. Чарльз мягко ей улыбнулся. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но мой отец умер, когда я был совсем маленьким, а моя мать… Я потерял её задолго до того, как она умерла. Рейвен взглянула ему в лицо и наверное увидела некий проблеск грусти за его улыбкой, потому что тут же замолкла, давая ему время погрузиться в воспоминания. Второй сын обязан присоединиться к церкви, – говорила его мать. Её рука на его плече была бледной и дрожащей, и хотя говорила она своим голосом – запинаясь, от страха, – Чарльз знал, что эти слова принадлежали его отчиму. До её нового брака в семье не было другого сына. Только запугивание и взяточничество, которыми пользовался его отчим, могли сделать его сына первым в очереди на наследство в обход Чарльза, полноправного наследника. Даже зная о жестокости этого человека, Чарльзу пришлось приложить немало усилий, чтобы простить свою мать за то, что она поддалась и в конце концов отправила его в монастырь, когда он был еще маленьким ребенком. И все же, до того, как появился епископ, монастырь был хорошим местом. Он слышал истории о старых похотливых распутниках, которые любили молодых юношей, но таких там не было. Его келья могла быть сырой и холодной, но ему дали толстое шерстяное одеяло и кормили его досыта. Когда он ошибался, его могли наказать парой шлепков, но никто не бил его с жестокостью, так, как это делал его отчим. Многие из братьев были строги, но другие были добры, и даже некоторые строгие монахи на деле были мудры и могли многому научить. Вскоре они поняли, что Чарльз являлся обладателем острого ума и начали давать ему уроки, которые делали его службу легче, но он все равно любил получать новые знания. Обучение новому было для него все равно, что открыть окна в комнате, в которой было темно, а он даже не подозревал об этом. Чарльз научился грамоте еще до девяти лет, и ему позволили разъяснять манускрипты еще когда он был скорее мальчиком, чем мужчиной. Ему казалось тогда, что жизнь не сможет предложить ему большего удовольствия, чем доступ к библиотеке с практически тремя сотнями книг. А затем он стал скорее мужчиной, чем мальчиком. Затем его тело пробудилось для таинств желания. Только тогда Чарльз понял, что именно отчим забрал из его жизни. Всегда можно было изобрести способы для того, чтобы справиться с этим. Он был едва ли единственным младшим сыном, которого отправили в монастырь против воли, и не был бы первым, кто нарушил бы клятвы, данные им под чужим давлением. Старый епископ был дряхлым и полоумным, что значило, что многие из братьев, которые не чувствовали в себе истинного призвания, были вольны искать удовольствия или даже любви. Чарльз не присоединялся к этому только из-за неопытности, но вскоре настал день… …или настал бы. Потому что старый епископ умер. Себастьяна назначили на его место. В первый же раз, когда его взгляд остановился на Чарльзе, тот понял, какое отвращение могло вызвать непрошеное желание. И вместе с Себастьяном прибыл Эрик, капитан его личной гвардии. Чарльз вздохнул. Столько сожалений, и он все еще не знал, должен ли он был раскаиваться в вещах, которые сделал… или не сделал. – Ты так бледен, – прошептала Рейвен. – Словно ты никогда не видел солнечного света. – Долгие годы в монастыре, я полагаю, – это была ложь, но что эта девочка могла сделать с правдой? Она сдвинулась на земле, словно ей было неудобно сидеть, не отрывая от него глаз. – Ты… Вы не кажетесь… Прошу прощения, сэр, но не призрак ли вы? – Что? – Дух. Воскресшая душа. Призрак, – голос Рейвен дрожал все сильнее с каждым следующим словом. – С такой бледностью и тем, что ты никогда не видел света дня… – Рейвен. Я не дух. – Но ты не от мира сего, не так ли? Любое возражение, которое он мог придумать, весь смех, который он подавил, услышав её слова, умер в то же самое мгновение. Но Чарльз должен был ответить: – Больше нет. Рейвен мгновенно вскочила на ноги. – Прости меня. Ты добрый человек… или кем бы ты ни был, но ты добр… так добр, что я начинаю думать, что ты наверное, ангел. Но если ты не ангел, то я не могу с тобой договариваться, а если ты все же ангел, то ты и сам знаешь, что я недостойна. Не уходи, – хотел сказать он. Снова проводить долгие холодные ночи в одиночестве, без Мойры, книги и даже собственной постели для удобства, проводить бесконечно долгие часы без какой-либо компании, кроме страха о том, что могло статься с Эриком – это наполняло Чарльза почти невыносимым страхом. Но Эрик думал, что Рейвен была нужна, чтобы пробраться в крепость епископа. Если Рейвен уйдет, тогда, возможно, Эрик не сможет пробраться туда, и епископ не сможет снова причинить ему вред. Чарльз переломил оставшийся сыр напополам, оторвал ломоть хлеба и завернул еду в кусок ткани. – Вот, – сказал он. – Иди с Богом, Рейвен. – Как я могу сбежать от Него, когда Он везде? – озорная ухмылка мелькнула на её лице всего на мгновение, прежде чем смягчиться. – Это значит, что Он и с тобой, Чарльз. Не имеет значения, чем ты являешься. Он смотрел, как она убегает в темноту через горячую пелену слез.