Давид и волк

      Солнечные лучи не давали десятилетнему Давиду поспать, на какой бы бок он ни повернулся. Лениво продрав глаза, мальчик потянулся и подошёл к окну. Безоблачное лазурное небо с золотистым светилом-проказником, щебетание птах, благоухание, заходившее в комнату сквозь открытое окно, зелень-затейница — чарующий летний пейзаж, не оставляющий равнодушным ценителя природы. Давид таковым не являлся: ему по душе была зима. Слышалось сопение также подросшего волчка, сладко спавшего в укромном углу. Годы шли, но приручить сорванца так и не удалось: он по-прежнему рычал, кусался, царапался, сбегал. При осознании очередной неудачи Давиду становилось грустно, он знал с начала начал, что вряд ли что-то получится, но таившиеся в сердце надежда и вера приободряли его и не давали отступать. Именно они не дают нам отчаяться и оставить мечту всего лишь мечтой. Однако, червячок сомнений жил в душе, но мальчик старался не поддаваться и шёл вперёд. На подоконник сел крохотный воробушек, вскоре к нему подлетел ещё один. Они немного посидели, и один из них улетел. Давид думал, что второй полетит за ним, но ошибся. Воробушек неподвижно сидел и смотрел сквозь стекло на мальчика. Тут-то мальчонка решил отпустить волчонка. Его сознание озарилось мыслью, что он насильно удерживал живое существо рядом с собой в течение аж четырёх лет. Завидев пробуждение того, мальчик открыл дверь и пошёл вниз по лестнице. Волчонок решил последовать за ним. Этого и ожидал горемычный ребёнок: открыв дверь, он махнул рукой, мол, иди, ты свободен. Освобождаемый, по всей видимости, сразу смекнул и побежал прочь.       Благоразумие, где раньше тебя носило? Мальчишке так тебя не хватало. Правда, куда больше ему не хватало волчонка. Солнце поднималось всё выше и выше. Давид сидел на кровати, закрыв лицо руками и погрузившись в думы. О чём он думал? О неприручённом существе, которое ушло, стоило только дать возможность. Неужели даже капельки чувств не было в нём? Похоже на то. Мальчик не мог, не хотел верить, что он для волчонка является пустым местом, ничего не значит. Трудно, порой невозможно, признать это, не так ли? Раздался едва слышный стук в дверь, после которого в комнату вошёл Бронислав с просторных, серых шортах. Он подсел к сыну и собирался было спросить, что с ним, но Давид едва слышно прошептал: «Я отпустил его.» Эти три слова дались мальчику с трудом, о чём свидетельствовал расстроенный тембр голоса, присущий людям на грани срыва. Таких трёх слов, меняющих жизнь, безумное множество, не только трёх. Прочувствовав интонацию, мужчина молча обнял сына и прижал к себе. Давид не ожидал такого действия и прижался к отцу. В трудные и счастливые моменты жизни нам нужен кто-нибудь, хоть кто-нибудь, кто будет рядом, кто не уйдёт, останется и поддержит, разделит счастье иль горе. Любое существо нуждается в другом существе, вовсе не важно, человек или животное.       — Давид, ты поступил правильно. Сложно было сделать это, но ты сделал. Ты молодец, сын! Всё наладится, мой помешанный друг, — сказал Бронислав, гладя того по спине. — Слышишь стук в дверь? Откроешь?       Давид молча кивнул и рванул к двери. Открыв дверь, мальчик обомлел. Перед ним стояла слегка повзрослевшая мама. Сердце облилось кровью, стало трудно дышать. Всё те же большие серые очи, миловидное круглое личико, утончённый носик, пухлые губки, кудрявые волосы, доходившие до плеч, осиная талия, светлая кожа. Она была одета в белое платье с открытыми плечами, рукавами в три четверти, юбкой чуть выше колена, поверх которого — салатовая накидка, и салатовых сандалиях. Мария смотрела на сына внимательно, несколько раз протягивала к нему руку, но тут же отдёргивала: боялась дотронуться и спугнуть, чувствовала себя виноватой. Мать и сын стояли друг напротив друга и молчали, обмениваясь изучающими взглядами. Зачем она пришла? Что ей нужно? Уж точно не они с отцом, в этом Давид был уверен. После того, как она их променяла, мальчик не желал видеть её, считал предательницей, хотя Бронислав переубеждал, мол, она имеет право на личную жизнь, она никому ничего не обязана и тому подобное.       — Мария? Что ты здесь делаешь? — чуть ли не заикаясь, спросил подошедший мужчина.       Она молчала и смотрела теперь уже в пол, хрустя пальцами и дрожа. Давид стоял столбом. Что с ней? Неужели она боится? Но чего? Или кого? Почему она пришла к ним? Мальчик никак не мог понять. Сердце его бешено колотилось от волнения и желания обнять её, но въевшаяся боль отталкивала, висели навязчивые мысли, мол, она предала вас, она получит то, что хочет, и уйдёт и так далее. Бронислав был недвижим и тоже смотрел в пол. Мария сделала один шаг к ним, тут же остановилась, открыла рот, чтобы говорить, закусила губу до крови. Напряжённое молчание висело между ними. Мужчина отодвинул сына в сторону и взял пришедшую за руку. Та сначала покраснела, потом побледнела, сжала мощно его руку. Хозяин дома ничего не понимал и аккуратно приобнял Марию за плечи. Тут-то она явно осмелела и прижалась к нему. По обнажённому торсу текли солёные слёзы, пронизанные болью и тоской. Бронислав повторил ранее сказанное и ожидал ответа, прижимая к себе женщину.       — Бронь, Додь, я не знаю, зачем я пришла к тем, кого бросила, — начала Мария дрожащим голосом, глотая слёзы и иногда покашливая. — Не знаю, как могла бросить тех, кого любила, люблю и буду любить больше целого мира. Понятное дело, что вы не поверите, что вы не простите, ведь боль, причинённая вам предательством, неизмерима и сильна. Я ушла по дурости, по желанию покойной матери, едва ли не заставлявшей выйти замуж за другого и бросить вас. Это не оправдание, знаю. Я разрывалась между вами и ею, но выбрала её, о чём теперь жалею. Пожалуйста, простите меня, родные, пожалуйста, если сможете. Если нет, то я уйду.       Она хотела, по всей видимости, много чего ещё сказать, но умолкла, упиваясь слезами и пытаясь отстраниться от человека, которого так любила, который так любил её. Бронислав держал её за плечи и смотрел в глаза, буквально утопая в тумане серых чарующих глаз. Давид обнял Марию за ноги, пытаясь вскарабкаться выше. Та взяла сына на руки и прижала к себе, прижимаясь к мужчине. Без слов было понятно, что они простили и поняли, что они любили, любят и буду любить. Не всегда нужны слова, чтобы что-то показать. Достаточно лишь подпустить к себе человека, раскрыть ему душу и тем самым дать понять, что он прощён и понят, любим и нужен, и важен. Они были счастливы, они обрели друг друга. Неужели так бывает? Знаете, в жизни всё случается, в ней невозможное возможно.       Волчонок нёсся по гигантскому лесу, изрядно плутая и не зная, куда бежать, зачем бежать, но лишь бы бежать. Свобода! Какое дурманящее слово, не так ли? Он так долго мечтал о ней и получил, правда, не знал, что теперь с ней делать, куда девать, нужна ли она ему вообще. Скорость и неизвестность пьянили не хуже свободы. Тот не различал ни кустов, ни деревьев, ни камней, ни-че-го. Ему было на всё чхать, главное — бежать, бежать, бежать. Движение ускорялось с каждым рывком. Немного утомившись, волчонок остановился у пруда и посмотрел в водную гладь. Было видно его отражение. Он испугался и ударил лапой по воде. На воде пошли круги, слегка размывавшие отображение. Волчонок попил воды, она пришлась ему не по вкусу. Завидев рывшуюся неподалёку крысу, он бесшумно подкрался к ней и схватил, пожевал. Вновь не нравится. Избалованный маленький зверь, привыкший к приготовляемой человечьими усилиями еде. Выплюнув трупик, волчонок побежал дальше. Ему предстоял долгий путь. Но куда? Неизвестно ни ему, ни любому иному.       Неделя прошла для Давида хоть и по-новому, но мучительно. Мама мамой, а голубоглазого безобразника не хватало. Он пленил сердце мальчика, завладел им целиком и полностью. Всю неделю мальчишка хоть и был счастлив из-за нового обретения матери, но тоска по неприручаемому была куда сильнее и ощутимее. Он безразлично смотрел в окно, допивая остывший какао и лениво жуя овсяное печенье. За окном лил ливень, и громыхала гроза. Бушующая погода впервые вызывала слабую беспричинную улыбку на лице мальчика. В комнату тихонько вошла Мария в бирюзовом халате, положила сыну руки на плечи и уткнулась носом в шею. Давид положил ладони на мамины руки и продолжил созерцать разгуливавшуюся грозу.       — Скучаешь по нему, да, малыш? Поищи для убеждения, что с ним всё в порядке. Не тащи домой, слышишь? Ему, наверное, хорошо на воле. Пойдёшь искать? — прошептала на ухо женщина.       — Ещё как скучаю. Где его разыскивать сейчас? Он убежал далеко-далеко, в этом нет сомнений. А что, если… — волнуясь, говорил Давид.       — Додь, запомни раз и навсегда: не сомневайся! Сомнения ни к чему хорошему не приведут. Да, погодка разгулялась, но того Додьку, которого я знаю, это не остановит, не так ли? — трепля волосы рукой, прошептала Мария. — Папе мы ничего не скажем. Пожалуйста, будь осторожнее.       Мальчик воодушевился и крепко обнял маму. Она, как никто другой, понимала его, что немудрено: у самой был волк, которого она горячо любила, но потеряла раз и навсегда. Давид облачился в зелёный дождевик, синие штаны, зелёные резиновые сапоги и, лучезарно улыбнувшись маме, на что в ответ получил нежную улыбку, выдвинулся на поиски счастья. Почему не начал искать раньше? Начинал, но без толку, и мешал отец, твердивший: «Не гонись за тем, кто ушёл.» Возможно, Бронислав был прав, но не для мальчика. В нём теплилась надежда найти волчонка хотя бы для убеждения в том, что он жив.       Неделя прошла для покорителя леса тяжело: он не мог найти ничего съестного по вкусу, любое пойманное существо казалось отвратным, перекантоваться было негде, отовсюду гнали звери сильнее. Уставший, разодранный, голодный волчонок приближался к пруду. Сил идти было катастрофически мало, почти на нуле. Он хотел вернуться к мальчишке, заботившемся о нём. Ему хотелось кушать, чувствовать себя нужным и важным, потому что он есть. Сам ничего к Давиду не питал, но хотел пользоваться тем, что ему предоставлялось во время проживания в человеческом доме. Эгоистичность когда-нибудь его погубит. Что волчонок, что Давид, оба думают исключительно о себе и ни о ком другом. Голубоглазый проказник улёгся у камня клубочком и отключился.       Дождь теребил безостановочно, гроза громыхала и сверкала, запугивая искавшего мальчика. Пройдена уйма дорог, ни одна из коей не привела к искомому. Обшарены различные закоулки в лесу, что тоже тщетно. Давид измарался в жидкой грязи, когда спотыкался и падал, но волновало ли оно его? Нет, он думал о местонахождении страстно разыскиваемого голубоглазого чуда. Да-да, чуда! Для него он был чудом, загадочным существом, не поддающимся приручению и изучению. Мальчик завидел водную гладь и стремительно двинулся к ней. Он очутился у пруда. Набирая в ладони прохладной воды, Давид жадно глотал её, будто только вышел из пустыни и увидел питьё. Напившись и усевшись, мальчишка обнял ноги и устремил взгляд на макушки шатавшихся деревьев. На руке почувствовались чьи-то клыки. Оборот. Волчонок пытался привлечь внимание, грызя руку. Но откуда он взялся? Неужто искал? Вряд ли, ох как вряд ли. Давид изумился и даже пощёлкал у себя перед глазами, дабы удостовериться в действительности обозреваемого. Голубоглазый безобразник прекратил кусаться и начал внимательно наблюдать за ним, склонив голову на правую сторону. Мальчик схватил его под мышку и рванул домой, ощущая битьё хвоста, укусы, ёрзание. Он ни за что его больше от себя не отпустит, как бы эгоистично это ни было. Целая неделя без него дала понять, как много волчонок значит.       Гроза приутихла, дождь ослаб, местами на небе виднелись просветы, воодушевлявшие и дарившие надежду на улучшение погоды. В лицо дул тёплый лёгкий ветерок, нёсший запах леса. На пороге стоял Бронислав под зонтом в обнимку с Марией. При виде сына мужчина нахмурился, женщина же лучезарно улыбнулась и кинулась к мальцу. Обняв Давида, она бережно забрала ношу и отправила искателя мыться-сушиться. Подходя к отцу, мальчик побаивался недоброго взгляда, так и кричавшего: «Зачем ты опять притащил его? Зачем ты рискуешь собой ради него?» Зачем? Помешан и любит, правда, что из этого сильнее, пока не ясно. Волчонок брыкался и кусался, но женщине было всё равно, она продолжала обрабатывать ранения маленького зверя, иногда нежно трепля за ушком. Очередной укус в области предплечья привёл к кровотечению. Вздохнув и залатавшись, Мария докончила с обрабатыванием ранений и дала волчонку миску с горячим беконом. Тот вильнул хвостом, демонстративно повернулся к ней задом и принялся поедать вкуснятину. Давид притопал в синем халате и с мокрыми волосами, от него веяло хозяйственным мылом.       — Он у тебя с характером, — начала женщина, обращаясь непосредственно к сыну. — Волки, они все такие. Честно говоря, я впервые вижу до такой степени эгоистичного представителя данного семейства, тем более его отец не был таковым, как и мать, я-то знаю. Ты поставил перед собой сложную задачу, Додь, но, мне кажется, всё удастся. Папа-то был прав: насильно мил не будешь. Такой подход ни к чему хорошему, как правило, не приводит.       — Помню-помню твои рассказы, — отозвался тот, сев к матери на колени и обвив её шею руками. — Какой есть, такой есть, другого не дано. Ты думаешь? Я время от времени начинаю в этом сомневаться, но надежда и вера теплятся в моей душе и не дают сдаваться. Может быть, он прав. Посмотрим, что из этого выйдет.       Мария и Давид сидели и оживлённо беседовали о всяком. Волчонок доел кушанье, довольно облизнулся и попытался привлечь к себе внимание. Им было явно не до него: они погрузились в общение друг с другом, не замечая ничего вокруг. Голубоглазый шалопай недоумевал: «Почему они не видят меня? Неужели я прозрачный? Кого мне кусать-то, на кого рычать? Слепые и глупые какие-то.» Вполне возможно, что он так думал. После ещё нескольких попыток стать центром внимания волчонок опустил хвост и улёгся у двери, злобно наблюдая за людьми. Что это с ним? Обычно он был рад, если его переставали мутузить и осыпать заботой. Видимо, привык быть значимым и единственным, кто заслуживает наблюдения. А тут его не замечают, радуются без него и не ему. Как же так? Как можно забросить главный объект обожания? Где тот мальчишка, бегавший за волчонком, пытавшийся с ним контактировать? Вот он, сидит на коленях женщины и заливается смехом, что-то щебечет и внимательно слушает собеседницу. Да, Давид скучал по волчонку и нуждался в нём, но за миновавшую неделю начал понимать, что тот — не единственный в мире, на ком стоит зацикливаться, есть ведь и другие живые существа, например, родители, которые, в отличие от маленького беглеца, не проявляют агрессии, а любят и заботятся. Мальчик любил волчонка, не будем отрицать очевидного, а подступиться к нему боялся. Он привык, что при попытке приблизиться получит агрессию, физическую боль, и отступил. Притащить-то домой притащил, надеясь поладить со временем, которого, как ему ошибочно казалось, много. Времени катастрофически мало, каждая секунда на счету.       Погода наладилась: свинцовые тучи рассеялись, обнажая небесную голубизну и золотой диск солнца, ветер утих. Волчонок лежал неподвижно и наблюдал за по-прежнему сидевшими матерью и сыном, потихоньку проваливаясь в дрёму. Мария обратила внимание на брошенного и улыбнулась ему, после чего сказала:       — Чего так грозно таращишься? Ревнуешь, иначе б тебе было всё равно. Даже не верится, что он что-то чувствует к тебе, Додь. Только глянь, как он наблюдает, как его глаза сверкают недобрым огоньком.       Мальчик присмотрелся и, заметив это, изумился. Чтобы волчонок, эгоистичный пакостник, ревновал его, ненавистного им мальчишку? Уму не постижимо! Волчонок разглядывал их с недоумением, мол, чего уставились, когда не надо, я вам не диковинка из музея. Его глаза погрустнели, он поднялся и побрёл на второй этаж с опущенным хвостом. По всему виду было ясно: волчонок расстроен. Давид кинулся следом за ним, схватил на руки и получил мощный удар лапой по лицу. Волчонок злобно рычал, но голубые очи показывали грусть, обиду, злость. Прижав к себе драчуна, мальчишка вошёл в комнату и уселся на подоконник. Прижимаемый попытался выбраться, махая лапами и хвостом, в итоге до мяса укусил за подбородок, извернулся и выскочил. Пострадавший остался недвижим. В комнату вошёл отец. Мужчина хотел было замахнуться на зверя, но был остановлен сыном, пробубнившим что-то в духе: «Пап, виноват я, не он. Не обижай его, он хороший.» Бронислав пожал плечами, мол, как знаешь, достал прижившуюся в их доме аптечку и обработал подбородок, после чего настоятельно порекомендовал одуматься и отпустить дикаря на волю, пока не стало худо, и вышел, громко хлопнув дверью.       Прошло уже несколько минут. Сероглазый мальчуган смотрел на дверь и переваривал произошедшее за всё время. Он не получил ничего, кроме моральной и физической боли, от этого волчонка. Всё-таки чувствовалось, что Давид ему нужен, иначе б тут его не было. Нужен для чего? Для пропитания и пристанища, разумеется. Но те глаза, излучавшие не чуждость, как было всегда, а ревность, не давали покоя. Если поразмыслить, волчонок в тот день вполне мог почувствовать волчьей интуицией прибытие своеобразной замены и убежать на волю. С наибольшей на то вероятностью так оно и было. Никому не хочется осознавать, что ему нашли замену, ведь так? Тот считал мальчика своей собственностью, готовой ради него и в огонь, и в воду, и куда угодно. Давид уселся у двери и уткнулся лицом в колени, устало дыша. Он устал от бесконечных и бесплодных попыток удержать, приручить своё счастье. Счастье ли? Для него определённо. Люди частенько пытаются изо всех сил держать счастье, не задумываясь о том, хочет ли это счастье быть с ними, их ли это счастье. Мальчуган душой чувствовал, что голубоглазый волчонок — его счастье, его спутник и друг, пока что ещё не приручённый. Годы попыток начали давать плоды: волчонок подошёл тогда сам, приревновал. Возможно, кусался по-прежнему и проявлял агрессию, но в его душе случился надлом, что понятно и дураку.       На улице вечерело. Семейство сидело на улице и созерцало закат солнца, безобидно поедая шашлык из курятины и множество кушаний. Волчонок сидел на подоконнике и чесал за ухом. Блохи стремительно атаковали его и мучили. Измотавшись в борьбе с новоиспечёнными соседями, он решил выйти на улицу. Пустынный дом казался для него чем-то нереальным. Снаружи было тепло, виднелись незнакомые группы людей. Подойдя поближе, волчонок ощутил на себе взор серых глаз и обернулся. За его спиной стоял Давид в синей рубашонке и серых шортах. Он оживлённо дрыгался под гитару, при виде черношёрстого без лишних раздумий схватил его на руки и продолжил дрыгаться. К мальчишке подскочила Мария, одетая в фиолетовое платьишко с рукавами-фонариками и юбкой выше колен, взяла его под руку и пустилась в пляс, оставив волчонка на земле. Он вновь разозлился и заревновал. Женщина сразу смекнула и захохотала, шепнув об этом на ухо сыну. Давид глянул на маленького ревнивца, неподдельно изумился и отчего-то начал петь что-то несвязное, мать уловила мотив.       Волчонок играл с хвостом у входа в дом. Снова ревность заполоняла разум, он пытался схватить хвост и бегал по кругу в продолжение нескольких минут. Глупыш не осознавал, что никогда не догонит и не поймает хвост, если же осознавал, значит, дурачился. Говор людей и прочий шум утихли. Послышались приближавшиеся шаги. Голубоглазый озорник явно не слышал и продолжал гоняться по кругу. Давид, завидев данное явление, встал как вкопанный и нагло таращился, искренне улыбаясь и по-тихому хихикая. Волчонок будто почувствовал внимательный взор наблюдателя, остановился и посмотрел тому в глаза. Серый туман встретился с голубым небосводом. Опасный и трудно представляемый контакт. Лесной зверь и представитель человеческий. Пылкий и собственнический нрав живёт в обоих. В глазах мальчишки читается опьянение и ожидание развязки. В очах волчонка плескается ревность, читается злость и что-то ещё, ребёнку непонятное. Что-то явно не несущее беды, что-то загадочное и новое. Попытка погладить. Сопротивление оказано не сразу, как обычно, а лишь спустя считанные мгновения, сыгравшие большую роль. На стенках души появляются трещины, которые постепенно послужат разрушением клетки.