Кристаллизация

      После полной программы занеживания Кабуто сослался на головную боль от переутомления и пополз лечиться. Головная боль действительно была, но для медика она не представляла проблемы, зато собственные эмоции ставили в тупик. Он им даже слов подходящих не находил, но они были не теми, которые он ожидал почувствовать в этой ситуации.       Это сбивало с толку, путало, заставляло загоняться. И кто-то мог бы сказать, мол, плюнь и работай на чистой логике, но… Эмоции — это моторчик, который заставляет нас совершать те или иные поступки. Бросить Деревню ради страсти к исследованиям, как сделал Орочимару. Простить всё, от убийств до языка, как сделал Джирайя. Найти и взорвать тайную базу ради того, чтобы вернуть друга, как сделал Наруто. Жажда мести Саске. Любовь к брату Итачи…       Без эмоций не было бы ничего, что бы определяло действия. Ничего не хочется, ничего не приносит удовольствия, удовлетворения, радости… Нечего бояться и некого ненавидеть — впору ложиться в гробик и ждать, пока тебя закопают, потому что самому закапываться тоже не хочется.       И тем печальнее было осознавать, что он сам не понимает, что им руководит. И ведь нельзя сказать, чтобы чувства были такой уж сложной штукой, нет. Основной мотив всегда прост как кунай. Но… Не получалось разобраться.       А Орочимару-сама смог…       Эта мысль, вопреки обыкновению, вызывала оптимизм. Кабуто видел младенцев — бесполезные куски мяса, которые даже головку не могут держать самостоятельно, — и тем сильнее было осознание, что даже Орочимару-сама когда-то был таким. Маленьким и беспомощным. Не гениальным, а агукающим и пачкающим пелёнки. Вот и он сам — просто младенец в эмоциональном плане. Только недавно сняли ментальные закладки… Как изобразить то или иное чувство, он знает. Как спровоцировать окружающих на него — тоже.       А как оно ощущается изнутри — не знает. Как назвать смутные ощущения — не знает. Что нужно делать, куда его пихает моторчик эмоций — не знает. И его ли это ощущения — тоже непонятно, ведь не стоит забывать, что он эмпат и может подхватить чужие чувства. Эмпат, который не разбирается в чувствах — смешно. Примерно так же смешно, как если бы ему кто-нибудь ещё пару месяцев назад сказал, что у Орочимару-самы естественная сен — любовь.       Поэтому Кабуто решил научиться, причём как-нибудь быстрее, чем лет за двадцать-тридцать, или сколько там проходит до того момента, когда человек начинает понимать, чего он хочет?.. Только если раньше он в любой ситуации шёл к Орочимару-саме, то сейчас он направился к Саске.       — Можно? — робко спросил он.       Учиха следил за своим благоверным Шинигами, который, прикрыв глаза, медитировал рядом с родичем. И мало ли, не хочет отвлекаться…       — Конечно, — ни секунды не сомневаясь, ответил Саске, притягивая его к себе. — Что случилось?       Кабуто вздохнул и шёпотом изложил свои доводы. А потом печально добавил:       — Если бы Орочимару-сама выявил у кого-то кеккей генкай в таком возрасте, он бы даже не сообщил. Слишком сложно переучивать, менять всю систему боя и восприятия. А может, он даже действительно знал. Но не стал говорить, пока я сам не обнаружил.       Саске стиснул его покрепче, погладил по голове. Теперь всё точно будет хорошо…       — Не мог бы ты показывать мне эмоции через гендзюцу, а потом называть их?.. А то я их свойства знаю, но не знаю, как они чувствуются изнутри.       Учиха озадаченно потёр переносицу. Не то чтобы Кабуто просил что-то такое принципиально сложное, но задача определённо была нестандартной. Хотя бы потому, что наработанная база гендзюцу работает с очень малым количеством эмоций и, на взгляд Саске, очень и очень грубо. Если классические парализующие иллюзии на Учиху ещё действовали, то вот нечто наподобие так любимого Итачи «Утаката»* уже не срабатывало. Слишком фальшивыми, наигранными оказывались насланные эмоции. Правда, с Тсукуёми такой приём не срабатывал, но, с другой стороны, Итачи и не применял его на брате после… всего. Нужно будет проверить, кстати.       * Утаката — каноническое гендзюцу Учиха Итачи, применялось в 15-й серии Шиппудена. В этом гендзюцу противник видит свои кошмары и страдания. Эта техника была использована на Наруто — он видел, как его части тела превращаются в ближайших друзей, которые психологически его пытают.       Но основная сложность была даже не в этом. Разработать однокомпонентное гендзюцу при помощи шарингана не так уж трудно. Но как впихнуть в чакру всё многообразие собственных эмоций, да при этом ещё и отделить их друг от друга? Хотя… Сложные эмоции, наверное, тоже надо.       Только начинать уж точно лучше не с них.       Саске усилием воли заставил себя чуть меньше таращиться на деточку. Что-то нейтральное, не вызывающее бурной реакции… Как та Хьюга. Хм, с неё, пожалуй, и стоит начать.       Учиха старательно вспомнил невозможно кривую надпись на собственной двери, возмущённо-ошарашенное выражение лица Хьюги, которую заставили переписывать оскорбление достойно… Пришло ощущение, словно изнутри мягкой лапой погладили — шаринганам определённо нравилась эта затея. Улыбнуться, активировать додзюцу, «толкнуть» сформированную иллюзию…       …и еле успеть придержать непривычно сильное и слишком легко созданное гендзюцу.       Шаринган Итачи определённо увеличивал способности в этой области.       — Предвкушение пакости, — охарактеризовал Саске эмоцию.       Кабуто провёл под иллюзией минут десять, то задумчиво хмурясь, то пожёвывая губу, хотя в любой момент мог прервать ток чакры.       — Хм. Знакомое чувство… Хотя я всегда считал, что это желание воспитать завравшегося наглеца…       Саске прыснул:       — Одно другому не мешает. Так…       Встретившийся на улице Инузука, неожиданно повзрослевший и неожиданно дружелюбный.       — Удивление.       — Приятное удивление, — уточнил Кабуто после паузы.       Кажется, именно это чувство его приятно защекотало изнутри, когда Саске согласился и легко, без лишних вопросов сделал всё как надо. Неприятное удивление он знал, оно намертво ассоциировалось с оружием и техниками.       — Хм. Точно, забыл уточнить. Ты молодец, — Саске улыбнулся уголками губ. — Что-то более сильного накала давать или пока остановимся на этом уровне?       Кабуто прижался, плотнее, ибо даже миллиметр воздуха между ними казался невероятно холодным и ненужным.       — Можно чуток посильнее. Только не особо сильно. Полагаю, у меня из-за неопытности очень высокая чувствительность. Почти падать в обморок от поцелуев — это не дело, тем более для медика.       Саске улыбнулся более открыто, всё-таки не удержался и погладил Якуши по щеке кончиками пальцев:       — Хорошо.       И снова — перебрать воспоминания. Вот, точно. Момент, когда он осознал, что Орочимару про «вычищенную» систему боя знал давно, но даже словом не обмолвился.       — Возмущение.       Кабуто постарался действительно почувствовать это возмущение, а не щенячью радость от взаимодействия с папочкой.       — Ну, блин… Никак. Не получается, — расстроился он. — Не могу сосредоточиться.       — Хм. Ну, тогда… — Саске даже сложил печать концентрации, чтобы ничего не упустить.       И накрыл Кабуто целой волной смешано-переплетённых эмоций, которыми можно было охарактеризовать отношение Учихи к деточке. Приглушил немного, но постарался передать все оттенки.       — Ур, — выдохнул Якуши, повисая у него на плече и невольно пытаясь с него сползти, как большая розовая сопля.       Почему-то ему даже не потребовалось уточнять, что это и для чего. А уж оттенки, оттеночки!.. Тут и тепло, и желание защищать, и умиление, и забота… И гордость, и всё-всё-всё! Кабуто подозревал, что образовательная польза от этого будет не самой большой, но пофиг, только бы оно не кончало-о-ось…       Саске тихо засмеялся, запуская руку в пепельные волосы и ласково их перебирая. Хотелось Кабуто тискать, радовать, нежить, любить, защищать… Да и удовольствие Якуши заставляло чуть ли не мурчать.       Кстати, о любви. И о сложностях демонического самоопределения.       — А вот сейчас я покажу, как для меня чувствуется Сакура, — тихонько сообщил Учиха, складывая нужные печати.       — А может, не надо? — только и пискнул Кабуто, прижмуриваясь.       Это было… Странно. Вроде бы и неплохо, и с головой не захватывало… Но такое тонкое-тонкое, звенящее чистотой кружево, что страшно становилось от того, какое оно непонятное и многогранное. Страшно, что так можно чувствовать.       — Ты в порядке? — снова ласково, кончиками пальцев по щеке, а вторая рука стискивает так, что кости жалобно поскрипывают.       — Сложно, — пожаловался Кабуто. — Очень сложно. Не понимаю.       — И не надо, — качнул головой Саске. — Ты просто… Чувствуй.       — Как же мне чувствовать, если я не понимаю?       — Кабуто. У тебя сейчас только на лице напряжено двадцать три мышцы. Ты досконально понимаешь и контролируешь их сокращения?       — Вообще-то, да.       Саске недоумённо моргнул:       — А зачем? То есть я понимаю, когда нужно что-то изобразить, но вот просто так?       — Ну… Привычка? Да и оно уползает иногда. Да и вообще…       Что "вообще", Кабуто не знал.       — Куда уползает? — Учиха провёл по лицу кончиками пальцев уже целенаправленно. — Расслабься…       Якуши честно постарался, но это было не так-то просто, примерно как упасть не на ноги. Но он постарался. Уголок губ неумолимо пополз вниз, а глаз задёргался.       — У-у-у, — Саске нахмурился, но пальцы с ритма не сбились. — Что тебя так тревожит? Устал? Волнуешься о чём-то?       Вверх, очертить бровь, невесомо погладить веко, вниз по скуле, чуть задержаться на подбородке, коснуться уголка рта, снова вверх…       — Устал, — сообщил Кабуто и болезненно поморщился. — Волнуюсь. Очень. Об Орочимару-саме, о хозяине глазок, об Акацки у нас на базе. Об Итачи, Дее, и смогу ли я… О Кисаме, Ши и Руте. О… Зецу, Тоби, Какузу…       — О хозяине? Этом Узумаки, что ли? — Саске чуть сильнее нажал на висок, массируя.       — Нет. Глаза скучают по кому-то другому. Я не знаю, по кому, но надо выяснить.       Учиха озадаченно нахмурился:       — Хочешь сказать, они пересаженные?       — Ну… Или они кого-то любят сильнее, чем владельца. Во много раз сильнее.       — Сомнительно. Ты же сам говорил, что Мангекё скорее себе повредят, чем нам… Кабуто, расслабься, — Саске потянул парня за прядку волос. — Всё будет хорошо. Кстати, а почему о Какузу тоже?       — Ну, в плане, как бы нам чего не сделал, — уточнил Кабуто. — Как расслабиться-то? Такое происходит! Произойдёт… А я беспомощный.       — Разве беспомощный? И что произойдёт? — не ехидство, не сомнение. Спокойное предложение поделиться. Аргументировать свои тревоги.       И пальцы, продолжающие размеренно массировать кожу головы.       У братьев Учиха было много общих привычек, даже если они сами это не всегда замечали.       — Да всё что угодно! — под этими руками Кабуто постепенно начал чувствовать, насколько он устал. И глаз продолжал дёргаться.       — Всё что угодно — это Луна упадёт или Мадара воскреснет? — хмыкнул Саске. — Ты себя загоняешь, Кабуто. Твоя эмпатия… Мы не тренируемся с шаринганом круглосуточно. А ты умеешь её отключать? И… Ты уверен, что вся эта тревога — твоя?       — Блин. Вот что мне в первую очередь надо было тренировать, — Кабуто широко распахнул глаза. — Ну… я не знаю, как оно отключается. Я думал, что оно, как сенсорика, работает в фоновом режиме. Но ведь сенсорное восприятие можно отключить! Интересно, как это делается тут?.. Может, Дана воскресить, спросить?.. М-м-м…       — Мне кажется, конкретно у него с эмпатией было не очень, — задумчиво заметил Саске. — Можно будет начать с сенсоров… Хотя бы с той же Карин, — последнее было сказано с явной неохотой.       — Да ладно, ты пойдёшь на такие жертвы? — хмыкнул Кабуто. — Не стоит. Сейчас я попробую… Оп. Получилось. Ой. Ой…       Глаза Якуши распахнулись ещё больше.       — Вопрос был глупый, — поморщился Учиха. — Всё в порядке? Ты более развёрнуто озвучивай, я волнуюсь.       — Тихо так. Мамочки-и-и!       — Тогда уж папочки, — Саске потискал деточку, настраивая на нужный эмоциональный лад.       Деточка зажался и вцепился в ворот рубашки. Тишина в голове оглушала. Насколько он устал от всей этой сенсорики, настолько и не привык к тишине. Но устал всё-таки больше, потому что эмпатия обратно не включалась.       — Ксо. Ксо. Ксо. Я оглох и частично ослеп. Страшно-о-о!       — Расслабься, — уверенная рука прошлась по волосам, лбу, вискам. — Закрой глаза. Ты в тёплой воде, которая не ощущается кожей… Она закрывает уши… Она не опасная, она омывает и очищает…       Кабуто честно попытался представить, расслабиться, не прибегая к медицинским навыкам. Вроде бы получалось, но…       — Ты же меня не оставишь, нет?..       — Оставлю? — сухой смешок. — Кабуто, мне приходится себя контролировать, чтобы хоть изредка отцепляться. Давать продохнуть.       — Бу, мне продыха не надо… Но дела… Бу…       Якуши вздохнул. Он себя сейчас таким беззащитным чувствовал, что просто не мог отлипнуть.       — Вот и сиди тут, — Саске словно мысли прочитал. — А Итачи я ещё выскажу.       — А что выскажешь? — уточнил Кабуто. — Он ни в чём не виноват…       — Он мог бы быть внимательней. Без бухгалтерии-то, — из всей бумажной работы ровные колонки цифр не нравились Учихе особенно сильно.       — С его-то зрением? — Якуши хихикнул.       — Выполнять миссии оно ему не мешало, — сварливо заметил Саске. — И потом, можно подумать, вы не целуетесь.       — Э-э-э… А это-то тут при чём?       — Мог бы и почувствовать.       — Сам-то есть нормально только недавно научился. И вообще, мы Дея соблазнили, вот!       — Питание шаринганов и нервное истощение — разные вещи, — фыркнул Учиха. — Дей — это Дейдара? Поздравляю.       Внезапно за спиной почувствовалось движение. Наруто молча встал и вышел. Как бы надо было проследить за изменением пациента, но отлипнуть было очень сложно. Пока Саске с Кабуто решали, кто первым разомкнёт руки, Узумаки вернулся, держа в руках коробочку рамена. Он молча вручил её Якуши и вернулся на свой пост.       Кабуто зашмыгал носом.       — Нару-уто-о… — прозвучало абсолютно влюблённо.       Тот махнул ручкой, мол, ничего особенного. У него как раз профилактическое умертвление Нагато закончилось, и он просто глубоко уснул. Кабуто зашмыгал носом активнее, не решаясь расплакаться. Он как-то вдруг осознал, что его второй раз за долгие годы покормили. Обычно это он всех кормит, а тут — его. Это же… Это же…       Шмыг-шмыг.       — Поплачь, мой хороший. Перестань всё держать в себе и просто разреши себе… Чувствовать, — Саске прижал голову Кабуто к груди. — А потом всё-таки съешь этот рамен, он должен быть вкусным.       И Якуши всё-таки разрыдался.

* * *

      — Так, я заново переобнимал всю базу, — сообщил Орочимару, залезая на Джирайю. — Кроме Дейдары. И боюсь опять этого ёжика обнимать, и занят он слегка… Я бы вошёл, не постеснялся, но боюсь, что тогда бы постеснялся Тсукури, — Змей засмеялся в ладошку. — Но я всё ещё неудовлетворён. Тсу хочу. Хотя бы полапать. Но у нас карантин, эх… Клона посылать Хокаге как-то не по статусу, оставлять его нукенинам S-класса — тоже… Бяда.       Саннин запустил руку в струящиеся чёрные волосы, пропустил их между пальцами:       — Я могу присмотреть?.. — вопрос-предложение. Потому что Джирайя тоже бы не отказался повидаться с Тсунаде, но оставлять такую компанию без присмотра глубоко чревато. Особенно если вспомнить поведение Наруто. — Или можно оставить клонов с Призывом.       — Хм. Клон. С Призывом. Несколько клонов с Призывами, — уточнил Орочимару. — Ура! Мы увидим Тсу!       — Как собираешься в Коноху пробираться? — поинтересовался Джи.       — А что, думаешь, меня не пустят?..       — Если ты открыто пойдёшь? Пожалей молодёжь, Наруто всем выносил мозг только на тему Учихи.       — Не, ну почему открыто? Капюшончик надену. Я нежная фиялка, а если пойду открыто, меня могут не так понять. И расползаться, расползаться…       Джирайя попробовал представить, какие слухи пойдут по Конохе, если он явится без ребёнка, но зато с кем-то в капюшоне, излучающим невозможное очарование… Кто-нибудь точно решит, что он мать ребёнка к Тсунаде привёл. Беременную следующим.       От представленной волны слухов хотелось очень пакостно захихикать.       Сказано — сделано, и защита выпустила их, даже не колыхнувшись. Орочимару беспечно бежал в одном кимоно и плащике, скрывающем чакру. Босиком, без защиты и без оружия… Правда, запасное тело он никуда из себя не распечатывал, так что воскреснуть, если что, он может, но…       — Давай наперегонки, — предложил он, азартно подпрыгивая на ветке. Ветка его послушно подкидывала, хотя казалась вполне солидной и не гибкой.       — Хм… — Джирайя оценил картину, прикрыл глаза. Алый узор стал чуть обширнее и ярче. — Ну, давай.       У шиноби нет понятия «нечестный приём» и «неравные условия», но раз уж Орочи вовсю использовал сен — почему бы не поступить так же? Немного влиять на субъективное время у него ещё получалось, но использовать это для догонялок…       Кто сказал, что сенмод — это только для серьёзных вещей?       Он явно не был знаком с теорией естественного сен!       Орочимару рванул вперёд, радостно распахивая объятья, и мир ответил, показывая сокращённые пути, позволяя скользить между едва заметными стыками пространства к цели. Воздух упруго пружинил под ногами тогда, когда его не могла подхватить ветка. Один раз складка пространства выкинула его высоко-высоко в небе. Скользить по нему вниз вместе с турбулентными потоками было восхитительно.       Джирайя, которому такая лёгкость и не снилась, всё-таки умудрялся не отставать, благодаря сжимаемому и растягиваемому, как резинка, времени. Охнул, метнулся вперёд — подстраховать, перехватить, хотя на падающего Орочимару не походил ничуть.       — Орочи-но-ками, — восхищённо, радостно. — Не хочешь навестить храм имени себя?       — Как-нибудь потом, — улыбнулся он, спрыгивая на гостеприимную землю и легко подбегая. — Когда определюсь с направлением создания секты имени меня.       Поцелуй вышел лёгким-лёгким, радостным-радостным. Орочимару сам себя с трудом узнавал, слегка скучая по общей гадостности характера. Но было так хорошо!.. Джирайя по сравнению со Змеем ощущался более приземлённым, плотным, тяжёлым — но благодаря этому же оказывался надёжным якорем. Широкие горячие ладони, ласковые губы, отблески вневременья в глазах — но, на удивление, ни малейшего ощущения отстранённости. Кто-то явно совершенствовался в своём сен.       — Мы так не дойдём, — выдохнул Орочимару, чуть отстранившись. — Блин. Всё цветёт. Палимся.       Клочок леса, на котором они остановились, действительно зацвёл. Причём несмотря на то, что сейчас осень.       — Ну… — Джирайя озадаченно потёр переносицу. — Предлагаешь не целоваться?       — Предлагаю заставить цвести Башню Каге, — усмехнулся Змей.       — Хм. О. Ну, это будет достойный нашей Тсу букет! Только надо, чтобы раньше времени не заметили…       — Раньше времени? Мур-мур?       Джирайя лукаво улыбнулся. Хорошо, когда тебя понимают с полуслова.       — Тогда побежали?       — Ага! — Орочи легонько тронул его губы губами, выскользнул из рук и побежал.       В итоге они прибыли почти вровень, Джи чуть позже, но Змею понадобилось время, чтобы выкопаться — разлом пространства уходил глубоко в землю. Защита Конохи змеиного саннина опознала… Смущённо покраснела, попросила автограф и пообещала не выдавать. Орочимару не отказал себе в удовольствии пройти по Конохе.       Накинув капюшон и ослабив защиту плаща.       Количество падений из рук, выворачиваний шей и осторожных уползаний радовало глаз. Джирайя условно ревниво бдел рядом. Условно — потому что не верил, что у кого-то хватит духу подкатить к Орочи. Зато верил в Орочи. Но видимость-то надо было создать!       Однако Джи недооценил силу духа коноховцев. Или их долбанутость.       — Что за прекрасное создание пылает силой юности, затмевая солнце?! — громко возопил Гай, театрально падая в обморок. — Кто ты, прекрасная незнакомка?       Орочимару приостановился и повернул голову в его сторону. По движению капюшона это было заметно.       Умён Майто Гай или долбанут — вопрос спорный. Скорее всего, это один из тех случаев, когда маска приросла к лицу. Ум-то есть, но долбанутость бразды правления захватить не откажется.       — Лик Орочи-сама столь прекрасен, что лицезрение его повергает в завистливые тучи даже солнце! — провозгласил Джирайя в лучших традициях своего показушного пафоса. — Посему и приходится не расставаться с этим плащом, ибо завистливое солнце и влюблённый дождь могут огорчить всех остальных!       Гай отпал переваривать намёки, а саннины двинулись дальше. Задержать их никто не посмел, хотя заходили они самым нетрадиционным для шиноби способом — через дверь. Орочи зашёл и невинно помахал ручкой.       Тсу, к слову, выглядела гораздо лучше. Задорный блеск в глазах, сиськи выдвинуты в боевом порядке, а для тех, у кого хватило силы воли поднять взгляд — лёгкая розовая помада на губах.       Джи мгновенно заулыбался так, что почти перекрыл фон от Орочимару, который всё-таки ещё был в плаще. В умении делать логичные выводы Сенджу отказать было нельзя, да и информацией она владела более полно, чем все остальные:       — Орочи?       — Привет, — разулыбался Орочимару, откидывая капюшон. — Ты рада нас видеть?       — Очень, — Тсунаде легко улыбнулась. — Особенно потому, что у вас всё хорошо и вы просто заглянули меня навестить.       — У нас Наруто задумался, — хмыкнул Орочимару. — Но пока всё хорошо, прекрасная Хокаге, всё хорошо.       Косяк за его головой кокетливо зацвёл.       Сенджу тихо засмеялась:       — Приятно, когда говорят такие искренние комплименты. Как вы это сделали?       — Заставили Узумаки думать?       — Заставили косяк цвести.       Орочимару оглянулся. Он что-то не заметил…       — А нефиг было делать косяки из вишни?       — Это дуб.       — Ксо, — расстроился Орочимару, но тут же хитро улыбнулся. — А ты угадай, Тсу.       Косяк засмущался и исправился, выдав жёлуди.       — Ну… Самым логичным выглядит предположение, что ты таки привил себе Мокутон, но что-то подсказывает — дело не в этом. Пошли погуляем?       — Пойдём, — радостно согласился Змей. — Можно тебя обнять?       Кажется, это действительно надо вводить как новую форму приветствия.       Сенджу воровато оглянулась, сложила печати теневого клонирования. Выбралась из-за стола, не обращая внимания на укоризненный взгляд клона.       И с прыжка повисла на шее всё ещё закутанного в плащ Орочимару.       Орочи удивился, но с удовольствием обнял, прижимая к себе за тонкую талию.       — Красавица… Какая ты офигенная. Я скучал. И Джи тоже.       — И мне очень интересно, что же тут произошло, пока мы успешно разваливали Акацки? — Джирайя стесняться не стал и пригрёб обоих в объятия, благо габариты позволяли.       — А ничего, — Тсунаде запрокинула голову, чмокнула его в губы. — Представляешь, совершенно ничего! Никаких авралов, мечтающих захватить мир психов, пробуждений злобных демонов… И даже старые сморчки не появляются третий день. Жизнь прекрасна!       — Поди, планируют что-то… — проворчал змей. Не от гадости характера, просто означенным сморчкам действительно нечего было делать. Ни семьи, ни молодых любовников, ни хобби мало-мальского, только, преисполняясь чувством собственной важности, направлять жизнь Деревни.       — Сомнева-а-аюсь, — ухмылка Тсунаде стала шире. — У них вот уже третий день суровые проблемы с пищеварением.       Орочимару восторженно расхохотался. И джонина кунай убивает! Хитроумных советников свалило слабительное! Какая прелесть!       — Пойдём?       Тсунаде вдруг чуть отстранилась, стрельнула глазами из-под ресниц:       — Свидание?       — Надо бы… Но что-то страшно. Ты обычно плохо реагируешь на подобного рода предложения.       — Орочи… — Джирайя дёрнул Змея за край волос, потом сорвал уцелевшую среди желудей веточку сакуры и коснулся ладони Тсу губами. — Свидание, прекрасная Хокаге.       Веточка с цветами перекочевала в руки Сенджу, а та даже словно бы чуть смутилась. Словно снова молодая, неискушённая ещё девушка.       Змей восхитился так, что цвести попытались стол, пол, дверь и даже потолочные балки. Орочимару молча накинул капюшон.       — Орочи-и… — вот теперь взгляд Джирайи искрился искренним весельем. — Ты обещал. Достойный Тсунаде букет, нэ?       — Эх… — Змей коснулся косяка ласкающим жестом.       Как оно попёрло! Орочимару и сам не ожидал, что давно мёртвая древесина так откликнется. В дружном порыве — вишня, сирень, яблони… Жёлуди тоже, они симпатичные, и акации…       Джирайя тоже сложил ладони в печати концентрации, на несколько секунд выталкивая Башню Каге из привычного восприятия времени. Конечно, сильные шиноби, вроде того же Гая, почувствуют неладное и, может, даже рванут к Хокаге на всех парах… Но вряд ли успеют.       Сама Тсунаде ошарашенно распахнула глаза и потрясённо округлила губы. Клон за рабочим столом уронил малую печать Каге. Цвело всё — потолок, стены, пол, — наполняя кабинет пьянящим ароматом, засыпая лепестками.       — Это… это… это так… — слова подобрать никак не удавалось.       Дуб окончательно решил, что он роза, и вырастил перед Тсу крупный нежно-кремовый цветок. Как тут не вырастить, когда тобой так искренне восхищаются и любят, а глупая человечка даже не видит.       — Хм, я пару тайников нашёл, — сообщил Орочимару, раздумывая, зацветёт ли металл. А если хорошо попросить?       — Не надо их проращивать, там было саке… Кажется… — Тсунаде прижалась щекой к нежным лепесткам, прикрыла глаза.       Для неё никто никогда не делал вот так. Настоящую сказку. А ещё никто не выдёргивал её поучаствовать в секс-марафоне, не облегчал ей работу и не давал силы не просто верить в себя, а делать глупости. Подсыпать старейшинам слабительное. Сбегать с рабочего места.       Не думать о том, какую реакцию вызовет у АНБУ цветущий кабинет.       — Спасибо…       — Ты этого достойна, Тсу, — просто проговорил Орочимару.       И прежде, чем Тсунаде успела что-нибудь ответить, Джи подхватил её на руки и выпрыгнул в окно.       Надо же оценить, какой оказалась цветущая Башня Хокаге?