Кристаллизация

      Орочимару оглаживал взглядом изгиб шеи Итачи и раздумывал над тем, что такое измена и откуда вообще возникает желание поцеловать кого-то другого. А то и не поцеловать, а сразу нагнуть и…       Он сам долгое время считал секс чем-то скучным… Простые движения, не самые приятные ощущения — любопытные, это да, но назвать их однозначно приятными он не мог. И уж тем более не мог даже помыслить о том, чтобы поставить что-то на кон ради этих ощущений…       А теперь смотри-ка… Он сам раздумывает над тем, чтобы нарушить негласный закон всех парочек. Дело даже не в том, что раздумывает… А в том, что хочет его нарушить. Сам этот факт удивлял и заставлял задуматься. Разве ему плохо с Джи? С прекрасным, умелым, казалось, всю жизнь копившим ради него опыт Джи? С которым было хорошо и надёжно и в постели, и вне её?.. С тем, кто отдал ему своё сердце, да не метафорически, а буквально?       Однозначно нет. Джи был для него всем. Надёжным, самым лучшим. Живым, неподвластным времени, наивно верящим и этой верой прошибающим всё вокруг.       А губы всё равно тянулись к чужому рту.       Разве ему было плохо с Тсу? Честной, прямой, потрясающе сильной… Но вообще-то очень мягкой и нежной. Это её одинокое сердце, которое счастливо сжимается от любого признака внимания. Хотя она старается не подавать виду. Этот её аристократизм, иногда проскальзывающее смущение… Нежные светлые волоски на шее… Разве она не восхитительна?       Да, но сейчас с ней оригинал. А его, клона, обострение любвеобильности застало здесь, в объятиях Итачи.       Интересно, каковы на вкус его губы?..       Возможно, в этом всё дело? В любопытстве? Он уже понял, что секс не срабатывает как надо без эмоциональной заинтересованности — а тупо доминировать, как это делают многие, ему было неинтересно. Но сейчас… Сейчас появилось много небезразличных ему людей, некоторые из которых были весьма приятны ему физически. Только эти запреты…       Вообще, запрет на беспорядочную половую деятельность вполне понятен. Секс — это не только приятный процесс, но и обманка природы, чтобы заставить молодых и не желающих ответственности размножаться. Два оха, три движения, а дальше природа всё сделает сама. Человеку не нужно как-то сомневаться, принимать решения — а ведь он может принять решение в пользу собственного удовольствия, а не размножения — достаточно просто пойти на поводу. И всё, новый человек готов.       Общество не заморачивается сложными эмоциями, его интересуют простые темы. Человечество использует не генетический, а культурный метод передачи информации потомкам. Чтобы передать всю культуру, все навыки ребёнку, требуется уйма времени и усилий… Во время которых как минимум мама с папой должны участвовать, обеспечивая всё необходимое. И не ходить налево, создавая детей, о которых не смогут позаботиться, и разрушая состоявшиеся отношения. Но в то же время, чем больше самок осеменишь, тем больше у тебя детей будет… Авось кто-нибудь да выживет, а там и гены свои ловеласовские передаст.       Орочимару полагал, что всё это продукт конфликтующих эволюционных стратегий. Сначала, до вхождения в обиход передачи информации посредством культуры, была эффективна стратегия «трахнуть как можно больше». Потом, после её изобретения, «сидеть и любить вместе и на всю жизнь». Но первая никуда не стёрлась из инстинктов, а вторая насажена больше культурно, чем закреплена генетически.       Но это всё относится к продуктивным видам отношений. К гетеросексуальным, в которых ни одна из сторон не заморочилась защитой от нежелательной беременности. А как оно относится к непродуктивным?.. Да, собственно, так же. Общество не делает разделения на «продуктивно» и «непродуктивно», так как воздействует не на всю репродуктивную схему, а именно на начало процесса. Как природа не сообщает, что от секса дети бывают, так и общество не акцентирует на этом внимание. Всё равно слишком сложно для подростков.       Это всё равно предательство. Обман. Нарушение негласной договорённости. Змей знал, что Джирайе и Тсу было бы очень неприятно узнать о подобных его поползновениях и уж тем более неприятно — о реализации подобных планов. Даже самому Орочимару периодически хотелось поубивать всех, с кем Джирайя «тренировался», не говоря уж о Дане, которого Змей мучил деликатно, но с удовольствием. А ведь у Орочи даже нет формального права возмущаться!       Выход найден. Реализовать, но не обманывать. Однако реализовывать без обмана отправился оригинал, а ему что делать? Конечно, кто-то мог бы сказать, что они же в иллюзии, это не считается. Но сам факт обмана любимых уже казался чем-то мерзким. Пятнать свою новенькую, чистую совесть он не хотел.       — О чём думаешь, малыш? — спросил Итачи, поглаживая его по виску.       — О том, что будет, если я тебя поцелую. И почему.       — Хм. А хочется?       — Да, очень.       — И чего надумал?       — Не буду этого делать, пока не получу разрешение всех заинтересованных лиц.       — Моя продуманная деточка, — иррационально умилился Учиха. — А хочется именно поцеловать?       — Хм.       Где проходит та грань, когда выражение любви уже становится неприемлемым?.. По последствиям она, как уже выяснил Орочимару, точно не проходит. Значит… По самому факту эрекции? То есть, пока не встаёт, можно обнимать, а когда встаёт — лучше даже не смотреть?.. Во всех этих общепринятых нормах он разбирался смутно, но всё же лучше, чем само общество. По чувствам эта грань точно не проходила.       Абсолютное большинство людей не умеет любить. Одним не хватает мозгов даже на то, чтобы осознать, что вот этот отдельный человек — он создан не для того, чтобы выполнять твои прихоти, он сам по себе восхитителен и восхитительны его желания. Восхитительно счастье в его глазах, а не только то, как он тебе спинку чешет… Другая часть людей чуть поумнее, она может оценить плюсы кооперации с другим человеком, но им часто не хватает мозгов, чтобы определить, какой человек способен по достоинству оценить твою любовь, а какой просто пыль в глаза пускает. А потом им же не хватает смелости, чтобы ещё раз разрешить себе полюбить.       К сожалению, в молодости все страдают недостатком мозгов.       — Не то чтобы прямо поцеловать-поцеловать, за этим к твоему брату…       — Ксо. Уже второй человек мне об этом говорит.       — А первый Кабуто? Мы с ним как-то поставили эксперимент, за сколько секунд и при каких условиях юная куноичи переходит из состояния «я сильная и независимая женщина» в состояние «Саске-ку-у-ун!» Видимо, тогда и надышались.       — Вот вам делать нечего было… — то, что над его братом ставили эксперименты, совсем Итачи не возмущало. В конце концов, сейчас он жив, здоров, полон сил и вообще крут. Ничего плохого или непоправимого ему не сделали, мстить не за что.       — Многие серьёзные эксперименты требуют большого количества времени. А у меня руки были повреждены и настроение ни к чёрту. Хоть какое-то развлечение…       — Тебе тоже медаль за воздержание давать?..       — Тут можешь благодарить засранство своего брата. Сейчас не так заметно, но он, вообще-то, тот ещё гад. И дать бы мне от ворот поворот он бы не постеснялся, несмотря на все ухищрения, которые можно было бы предпринять. Моя гордость этого бы не выдержала.       Орочимару затрясся в притворном ужасе.       — Сейчас вы неплохо ладите, — заметил Итачи, ласково отводя прядку от лица.       — Ну… Вышло так, что не все люди воспринимают человечность слабостью, в которую обязательно нужно ударить. Хм. А интересная мысль… Надо будет проверить реакции всех собравшихся, а то вдруг тут собрались самые человечные…       — Маньяки? — скептично уточнил Итачи.       — Не, ну надо же было нам как-то защищать свою человечность. Надо подумать, подумать… В общем, я слегка показал человечность, Саске удивился. Сильно. А потом как-то стал придерживать свои иголки. А уж после второго детства, чуть ли не целиком проведённого у него на ручках, как-то сложно враждовать… А ещё я думал, почему именно сформировалась эта связь. Всё-таки родитель-ребёнок, исходя из определения, включает в себя элемент обучения. И, казалось бы, чему ты, двадцатилетний с не самой успешной судьбой, можешь научить старого меня, который организовал свою Скрытую Деревню, потому что существующие не устраивали. Но это только на первый взгляд.       Орочимару приподнялся, заглядывая ему в лицо и ласково отводя выбившийся волосок от лица.       — Ты чистый. Пусть объективно в твоей жизни было много… сложностей и я не могу знать всех подробностей, но уверен, что из всех имеющихся у тебя вариантов ты выбрал наиболее верный. Это видно, это чувствуется… Жизнь тебя, конечно, потрепала, и самый лучший из имеющихся — не всегда совпадает с желанным, но… Внутри ты не изменился. Не пошёл против себя. А я в какой-то момент вовсе потерял веру в человечество. Было очень просто и удобно воспринимать людей расходным материалом… Никакого предательства, никакого подвоха, накосячил — на органы, но… Это привело к тому, что я оказался среди врагов, а не среди друзей. Конечно, иногда полезно знать, что среди твоих друзей затесался один мерзавец, но создавать врагов своими руками… тоже не самый лучший выход. И так вот и получается, что ты как побитый жизнью ветеран без должного медицинского обслуживания — без руки, без ноги, но всё ещё твёрдо держащий в руках меч и не отступивший от своих идеалов, хотя это очень, очень сложно… А я… Будто совсем нечто непотребное, вроде с полным набором конечностей, а иногда самому от себя тошно.       Орочимару опустил голову и почувствовал, как его крепко обнимают за плечи.       — И когда я почувствовал это… Эту цельность, эту чистоту… Я просто не смог не потянуться к ней. Полагаю, эта связь работает на уровне высшей кейракукей. И этот элемент обучения… Передаётся тонкая чакра с самим ощущением, с самим образцом этой чистоты и упрямства. Такому… Такому вряд ли можно научить словами или какими-то тренировками, только через более эфемерную эмпатию. И я скучаю, очень скучаю… Хочу ощущать эту цельность чаще, в разных ситуациях… Но слишком мало получается вот так… Почти больно.       Итачи помолчал ещё немного. То, что говорил Орочимару, было так… Не получалось даже с ходу подобрать слов. К Учихе за его не такую уж долгую жизнь относились по-разному. Кто-то ненавидел, кто-то завидовал, кто-то восхищался. Находились те, кто заботился, и даже те, кто оставался равнодушным. Но вот так… Орочи прав, подобное невозможно выразить словами или обычными прикосновениями.       Проблема в том, что и более… Тесное взаимодействие, то, что обычно воспринимается как высшее проявление близости на физическом уровне, не сработает.       Не тот… Диапазон.       Вот Саске — Саске да. Что бы ни «транслировал» отото в пространство, оно было более жгучим. И… Менее эфемерным. Его можно было поймать и вот таким достаточно примитивным способом.       А чистота, о которой говорил Орочимару…       Итачи никогда не задумывался, было ли его решение самым верным. Он знал только, что любой иной вариант был невозможен для него. Просто… Участвовать в уничтожении клана и лично наложить кошмар Тсукуёми на брата… Или оставить всё как есть… Или уничтожить верхушку Конохи только что обретённым Аматерасу и быть казнённым преступником…       Выбор не был тяжёлым.       Выбора просто не было.       Но — не было лишь для самого Итачи. Поэтому так удивительно оказалось сначала отношение Кабуто, потом то, что Саске смог его не просто понять — простить! Принять снова, как брата… Хотя ещё удивительнее было то, что отото никогда не переставал его братом считать. Ненавидел, хотел отомстить — но упрямо звал «нии-сан». Словно затягивая этим незримую удавку их связи на шее. Словно… Не желая отпускать.       Так… Странно.       Так внезапно, что его внутренняя сущность, которую Итачи не пытался скрывать — всё равно ведь вылезет — оказалась не чудовищем. Что он достоин любви. Уважения.       Что для кого-то он может быть настолько важен, чтобы стать… Примером.       Показалось, будто булькнуло всё пространство Тсукуёми. Чем-то это напоминало недавнее ощущение лопнувшей ледяной пластинки, которое он испытал вместе с Кабуто и Дейдарой. Только теперь Итачи понял, что оно значит.       Тот самый пик эмоций. Выработка особой чакры, необходимой для эволюции шарингана.       Принципиально иных эмоций, которых раньше Учихе испытывать не доводилось.       В воздухе повис мелодичный смех Суйтеки. Итачи улыбнулся, крепче сжимая Орочимару в объятиях:       — Орочи, веришь мне?       — Конечно, — кивнул Змей, будто само собой разумеющееся.       — Тогда не пугайся…       Мастер гендзюцу — это совершенно особое состояние сознания. Это не просто предположение — это знание, что мир иллюзорен. Что его можно менять по своему желанию и усмотрению. Пусть ненадолго, пусть вкладывая в это чакру… Но одно дело — менять мир вокруг, и другое — воздействовать на себя. Недаром самогендзюцу считается наиболее сложным и опасным разделом иллюзий. Можно разрушить разум, можно случайно отпечатать изменения в теле, сбивая его налаженную систему…       …Можно раствориться в собственном Тсукуёми, становясь — пусть ненадолго — целым миром.       Миром живым, дышащим, изменяющимся. Ощущая себя одновременно течением реки, цветущей кувшинкой, мерцанием звезды высоко-высоко… Чувствуя, как редкие, не иначе как чудом уцелевшие искорки огня собираются в единое целое. Как исчезает бархатно-серая пустота между ними. Как весь мир заливает этим сиренево-перламутровым сиянием…       А ещё можно точно так же распылить Орочимару, окутывая его собой до предела, проникая в каждый атом и позволяя ему проникать в свой мир полностью.       Тсукуёми — не просто иллюзия. Тсукуёми — внутренний мир, отражение сознания накладывающего его. Не странно, что у активированного болью Суйтеки закрепился образ багровой луны и чёрной пустоты под нею.       Скорее, стоило удивиться тому, что после стольких лет удалось найти то, какими они должны были стать изначально.       А может, и не должны были. Какая разница? Сейчас Итачи отдавал всё. До последнего переживания, до последнего неровно сросшегося шрама. Если бы у Орочимару возникло такое желание — он мог бы увидеть каждую минуту его жизни. И каждую мысль, эмоцию, переживание.       Орочимару засмеялся. Легко, радостно, счастливо. Как научился совсем недавно. Ощущение, что Итачи везде, рядом, такой разный, захлестнуло его с головой. Мир, казавшийся поначалу чуточку иллюзорным, потому что не было привычной реакции на его сен, вдруг стал совсем как настоящий, в котором каждая кувшинка отвечает на его мысль.       И это всё — Итачи.       Орочимару активировал технику хвоста, изгибаясь, извиваясь кольцами, чтобы обнять больше, нежиться сильнее. Чтобы кольцами так по воде, руками гладить, потереться щекой. И любить. Сильно-сильно…       — У тебя крылья, малыш… — невесомым шёпотом со всех сторон.       Касанием ветра — по щеке. Струйками воды — погладить чешуйки. Лучами то ли звёзд, то ли уже собравшегося фиолетово-перламутрового солнца — погладить. Разнежить, поделиться, укутать в флёр своей силы. Ласково-ласково перебрать пёрышки на куцых, маленьких таких крылышках.       — В папу, полагаю… Йа змей, мне не положено крылатиться… Но у тебя такие большие, шикарные крылья… Ур… Ав… Да, и там почеши… Как же классно…       Снова смех — лёгкий, счастливый, со всех сторон, будто смеётся и река, и кувшинка, и сам воздух. Где-то рядом ему вторило журчаще-переливчатое веселье Суйтеки. Постепенно Итачи всё-таки собрался обратно — даже ему было сложно удерживать себя в состоянии целого мира. Обнял Орочи, зарылся в пушистые перья уже пальцами.       — Ну что, малыш, это лучше поцелуев?       — Ну… Не знаю. Не с чем сравнивать. Но определённо лучше просто объятий, — Орочи потёрся щекой о плечо.       Итачи тихо засмеялся и всё-таки поцеловал Змея.       В кончик носа. Просто так, от переполняющих по самую макушку эмоций.       — Учись пользоваться преимуществами деточки, Орочи. И тем, что в Тсукуёми нет физических законов.       — Звучит как вызов, — заметил Орочи, нежась. — Про привилегии. Про законы я как бы догадываюсь… Погладь… У-у-у-у-у… Погл-а-а-адь…       Итачи снова засмеялся, поглаживая деточку в шесть рук и одну пару крыльев. Как всё-таки здорово иметь место, где тебя ограничивает лишь собственное восприятие и разум.       И вдвойне замечательно, что Тсукуёми позволяет не обделять остальных любовью к кому-то одному.