Сказка на ночь для испорченных девочек

Ночью вспыхнули костры, потянулись песни. Звякнул замок, открылась дверь сарая и смурные мужики повели прачку с дочерью к лесу. Единственное, что позволили, захватить из дому накидку да каравай в корзине плетенной. Татья шла распрямив плечи, гордо, без криков и брани, как иные девицы, отданные на закланье чудищу. Кажется, еще более поседевшая прачка, стиснула худую ладошку дочери, тихо нашептывая последние наставления. – Свидимся еще, коли воля богов будет, – сказала напоследок мать дочери и ушла, не оборачиваясь, не смотря на то, как Татью подпихивают в спину нетерпеливые селяне. Девица вступила под сень леса. Страшно было до дрожащих поджилок и гусиной кожи, только деваться некуда. Авось успеется добежать до бабкиной хижины в лесу, может и не пригодится материна наука. Спешные шаги были отмечены шелестом трав и ветвей кустов, задеваемых торопящейся девушкой. Рёв разнесся в лесной обители. Далеко ли? Ох, торопиться нужно! И девушка припустилась бегом, спотыкаясь, мысленно браня корзинку и накидку, которые, кажется, только задерживали, пока не выскочила на округлую поляну, освещенную лишь лунным светом. Удивительная картина предстала перед глазами: медведь, большой и бурый, яростно бросался на танцующий столп голубого пламени. Заревел медведь и вспыхнул, а на его месте встал лось, рога раскидистые, тяжёлые, копытом бьет да башкой поводит в направлении врага. А пламя не отступает, бросается на лося, шкуру палит да рога жжёт, падает царь лесов, катается, да не то это пламя, что сбить можно. С травы встает волк матёрый, крупный, да одна беда – белый как лунный свет, такой в чаще не спрячется. Волк скалится, лютует, когтями землю вспарывает. Кажется и мгновенья не прошло, как замерла битва странная и участники смертельного боя, как один, обернулись на замершую в нерешительности девушку. Волк потянул носом и протяжно взвыл, ударяя по бокам хвостом-поленом. Пламя первым сорвалось с места, – трещит, ярится, несется на Татью, которая совсем храбрость растеряла, стоит да глазами клипает. Тут-то волк и не растерялся, прыгнул на столб пламени и, удивительно, не насквозь пролетел, а как живое, взял да и повалил наземь, да как начал топтать лапами. Когтями рвать, да зубами острыми прихватывать. А пламя к девушке тянется, аж дурно Татье стало, чувствует силы оставляют её, перед тем как сознание погасло, уже падая на мягкую, зелёную траву, успела увидеть как пламя присмирело и юношей обернулось, а на челе его венок из трав да веток разросся. Долго ли коротко, да почувствовала Татья пробуждение и как за капюшон глубокий по земле волокут плавно, без рывков, но и не останавливаясь. Неотвратимо. Решила терпеть да не дёргаться, авось сбежать получится. Где-то рядом журчал ручей, да так сладко, что аж сглотнула, чем себя и выдал. Похититель, белый как лунь, остановился, ношу бросил, все кругом обходит девушку, принюхивается да порыкивает. Стал лапой на спину, перевернуться не даёт, к земле придавливает, в волосы тычется, шею прикусывает, будто не знамо как подступиться. Горячо, ох, как жарко стало, а после придавили к земле не лапы, а руки, крепкие, жилистые, мужские. Да только все одно придерживают, обернуться не дают, девичье телом своим накрывают. Страшно, аж дрожь берет. Одна рука крепко держит за шею девицу, а другая платье за подол наверх тянет, подрагивает нервно, походу оглаживает открывающиеся щиколотки, голени, молочно-белые бедра. Вырываться ли? Кричать? Левая рука со спины ползёт до шеи, оглаживает, зарывается в растрепавшийся волос, прихватывает под подбородок и потягивает, вставай мол, не мешкай. Татья тянется за рукой, а правая пока уже и белье простое, нательное, с девушки вниз тянет, да не выходит, треском ткани оглашается лес. Девица, как проснувшаяся внезапно подскакивает, до того, будто чары, медлительность эта и горячая ласка заставляли на месте лежать. Только вот убежать не выйдет, левая рука крепче прихватывает, прижимает к мужскому телу, жёсткому и терпко пахнущему лесом. Бесцеремонный волк фыркает в волосы, обдает макушку жарким дыханием, а правой рукой грудь сминает через платье, сжимает напрягшиеся соски, крепко оглаживает подрагивающий живот. Знала, как и все в деревне девы её возраста, чего домогается, да зверье ведь, чудище, отца сгубившее. Заревела Татья, да зверю все одно. Наглаживает, рука ниже опускается, сдергивает оставшиеся тряпки и к сокровенному лапу тянет. Пальцами когтистыми ныряет внутрь да довольно порыкивает. Вынырнули захватчики, только и слышно как облизывается зверь, а вывернуться не даёт, хватка, пуще прежнего, крепкая. Бока нежные девичьи сминает, о макушку Татьи головой своею отирается, только на глаза чужие пряди длинные завесой темною упали. Слезы на щеках сохнут, а зверь рукою левой к земле пригибает, ворот платья тянет и зубами острыми за холку прихватывает, вцепился да держит, крепко, больно. А сзади горячее и твердое между ног Татье тычется. Правая рука чудища вновь холмик меж ног оглаживает, лепестки ласкает, открывает вход в тело пальцами. Кричит девушка, громко и надрывно, а зверь в мужском обличье толкается на вдохе и заполняет Татью изнутри, так и замирает, дрожит да рукой низ живота красавице согревает. Страх страхом, да боль все одно уходит и движения продолжаются, медленные и плавные, вводящие в транс, но забыться не позволяющие. Остро и горячо по телу сладость разливается извечным движеньям в такт. Дрожит девица, отстраниться пытается, да шквал удовольствия выносит из сознания, напоследок волчьим воем сопроводившийся, да так, что птицы с гнезд насиженных сорвались да с криками разлетелись. Просыпаться на моховой подстилке тепло, в руках жестких как в колыбели уютно. Только помнит Татья завет матери, из подвязанного к поясу, да одеждой непострадавшей скрытого, кошеля ножичек серебряный вынимает, делает на ладони разрез, да пока чудище не проснулось его руку тоже вспарывает. Хватается, разрез к разрезу прикладывает и слова заговора шепчет «Как цветок из лета в лето на земле растет, так и зверь меня, девку красную, не найдет». Взрыкнул во сне мужчина недовольно, да только Татья не медлит, схватывается, даже одежу не оправляя, лишь раз обернувшись на спящего, кидается прочь. Бежит, дороги не разбирая, тропами звериными виляет, пока на корзинку свою плетенную, чудом уцелевшую не натыкается. Квас от ночи холодный, да краюшку хлеба прихватив, дальше путь держит. В деревню ль податься? Матери позор, женою не возьмут, а селяне того и гляди камнями забьют, что участи избежала и вернулась целой, да не невредимой. К бабке подамся. На том и решила, стремительно зашагав прочь, опираясь на приметы, ей да матери лишь ведомые.