Город Монстров 💀

The moth and the flame – Wishing well Осенняя влажная листва шуршала под массивными лапами зверей. Черный, как крыло ворона, волк несся карьером, загребая подушечками лап хвою, мелкие сучки и широкие листья. Дыхание сбилось, уши прижались к голове. Серые, точно лед, глаза горели в сгущающихся сумерках. Белый волк перешел на галоп, перепрыгнув сухой и массивный, красного цвета, ствол упавшего когда-то дерева. Белые лапы впивались в сыроватую оранжевую хвою и землю. Почва шелестела, отдаваясь позади волчьих спин глухим эхом. Сплетаясь меж деревьев в беге, они глухо лаяли и фырчали. В этот раз не вышло одолеть охотников на окраине железнодорожной станции. Здоровяков, побритых наголо, было четверо. И все как на подбор – накаченные искусственной кровью тела, татуированные лица, здоровые цепи и биты в руках. Тогда без раздумий нужно было бежать, поджав хвост, в прямом смысле слова. С невероятной скоростью мелькали стволы деревьев и небо над головой, светло-сиреневого грустного цвета. Нависшие облака, поддернутые зеленым и от этого похожие на синяки, кружили над макушками елей. Накрапывал мелкими крупинками дождь. Из приоткрытой пасти белоснежного волка вылетал разгоряченный пар, он казался плотно-серым на фоне густого темнеющего леса. Там, на западе, сквозь сонную чащу проглядывала алая заря – солнце уходило без малейшего сожаления на боковую. Оно устало. Оно хотело спать. Я тоже очень устал, ведь так? И, как же давно я не бегал в шкуре белого зверя, думает Кенма, сердце у него стучит где-то в горле, а не в широкой волчьей груди. Беги, пока есть силы, вторит он себе. Беги за ним, не оглядываясь назад. В пасмурном небе громыхнул гром. Вспыхнула быстро молния. Дождь припустил сильнее. Волки бежали и бежали, загребая лапами листву. Как можно дальше, думали они, как можно дальше от города и людей, пока еще не слишком поздно. Смогут ли они узнать? Смогут ли восстановить все убийства и доказать причастность этих двоих? Обнаружат ли они спрятанную «Мазерати»? В машине полно улик. Но если они действительно смогут найти машину и собрать по кускам паззл, то начнется зверская охота на оборотней, вплоть до вызова специального отряда Архангелов, а с этими ребятами лучше не шутить. Они вроде как избранные, насколько помнил Кенма. Лучше затаиться на время вдали от людей, в глуши, как и их предки – серые северные волки. Куроо это знает как никто другой. Прошлое его насыщенно не лучшими воспоминаниями. И Кенма помнит их до последнего, с тем самым укусом и глотком плоти и крови. В это же мгновение Кенма почувствовал на волчьем языке привкус овсяных хлопьев, а за привкусом сразу всплыло воспоминание Тетсуро из детства. Сидя за столом и болтая ногами, он кое-как заталкивал в себя ложку за ложкой овсянку, а мать, обиженная вредностью своего сына, заставляла его вылизать чуть ли не всю тарелку. Кухня была убитой, подранной, грязной. В углу кухонной мойки ползали тараканы. В воздухе стоял табачный смог, мать надевала на ноги дырявые чулки, а на другом стуле сидел в одних трусах страшный и пропитый… Черный волк ослабил бег и теперь шел рысью, ведя ширококостной мордой в сторону белого волка. Куроо понял, что в его голове невольно закопошились воспоминания. Из-за Кенмы. Черный волк в один прыжок подскочил к белому и нехотя толкнул его с тропы в облезший кустарник. Белый волк тихо заскулил, оступаясь на пару метров, а потом перегнал сородича и устремился вперед карьером. Куроо не любил, когда к нему лезли в голову. Белый волк фыркнул, кидаясь с крутого склона, а черный, как по команде, рванул за ним. Внизу, средь редеющих деревьев виднелась хижина из сруба. Пустая, не насыщенная человеческим запахом, хижина дремала осенним сном. Забытая и старая, она молчала. Черный волк на длинных ногах оббежал по хвое дом, вынюхивая чужой след, но шины от грузовика были летней давности. Он встал на задние лапы, вытянулся как струнка, заглядывая в глухое окно – пусто. Белый волк взобрался по порогам и приоткрыл носом дверь, заходя вовнутрь. Стук его коготков на подушечках отдавался скрипением в деревянных половицах. Воздух тут застоялся, пахло скисшим молоком и травой. Волк поджал хвост, поморщил кончик розового носа и прошел в гостиную. Послышался скулеж и немного возни. Шкура сброшена. Куроо потягивался у кухонного окна так, будто сейчас вывернет себе лопатки. Он широко зевал и встряхивался. Грудь вздымалась и опускалась с бешенной скоростью – сердце отходило от столь долгого бега по лесу. На обнаженной коже виднелись ушибы и гематомы. Тетсуро несколько раз мысленно послал свою смелость к черту, когда грыз цепь того громилы с татуировкой акулы на лице. Шмяк! Нога ударила его в живот, мягкий, как дерьмо. Куроо отлетел, приложившись хорошо затылком о железную трубу котельной. Кенма пытался со спины перегрызть шею второму гиганту, но тот скрутил парня в считанные секунды, чуть ли не переламывая пополам хребет. Накаченные придурки были сильнее мамонтов. Куроо посмотрел через приоткрытую дверь, в гостиной на подранной софе сидел к нему спиной Кенма – по его позвоночнику тянулись кровавые стяжки. Наверное, чертовски больно, подумал Куроо, а сам почувствовал укол, сами знаете в каком месте.

The Eden Project – Man Down (Original mix) 5:15 Кенма молчал, казалось, он так пристально смотрит в окно, чтобы заглушить неприятные ощущения в теле, но нет, он просто смотрел в чернеющий от грядущей ночи лес. В темноте он видел птиц, которые перепрыгивали с ветки на ветку, готовясь ко сну. Будь они сейчас волками, то Куроо попробовал бы подползти к нему на полусогнутых и лизнуть морду, покусать слабо за нос и мех, как обычно это делали особи в стае, когда выражали уважение своему вожаку. Кенма не был вожаком, Куроо это понял лишь недавно. Ему больше импонировало следовать и быть ведомым, но никак не вести за собой. Так вот почему ты искал того, кто тебя примет и не бросит. Тебе хотелось думать в тот момент, что это мог быть я? Ты же понимаешь, что это ноша не из легких. Кенма чувствовал затылком, как от нагого тела исходят горячие волны. Сердце Куроо заходилось и далеко не от беспокойства. Наоборот, он злился, и невидимая страсть передавалась по воздуху. Куроо злился на себя. От этого у Кенмы в носу свербело. А еще от него тонкой струйкой тянулось возбуждение. Новорожденным всегда сшибает мозги, будь это адреналин, жрачка или гон. Тетсуро не видел кожи белее, чем у Кенмы, точно свежеприготовленный фарфор высокой марки. Но до безумия прочный. Его так просто не разбить, не стереть в порошок. Столь белоснежного цвета спину усеивали кровоподтеки и синяки, на шее отпечаталась хватка чужих грязных рук охотника. Это еще больше бесило Тетсуро, хотелось стереть их, соскоблить и даже выгрызть. Гостиная наполнилась пурпурной темнотой. Если в нее вглядываться, то можно увидеть цветные красноватые всполохи, точно венки. Темнота густая, дождливая и холодная. Грохочущая. Кенма неспешно повернул голову в сторону, опустив взгляд на низкую тумбу, на ней стояла фоторамка. На снимке что-то из счастливого прошлого хозяев. Рыбалка, точно. Я уже и не помню, ходил ли я на рыбалку с отцом? А что думает Куроо, он любит рыбалку? Кенма почесал шею, она зудела, человеческие отпечатки горели. Тетсуро принимал молчание Кенмы, из него тяни-не тяни клещами слова, а заговорит он только когда захочет. Прикосновение рук – мягкое, но теплое, к испещренной синяками спине. Кенма чуть-чуть подрагивает плечами, его пальцы все еще не трансформировались в обычную форму, под ногтями куча грязи. Все силы ушли на чертову неудачную драку, ну и зачем ты вообще лез к ним, сам ведь придумал правила – убегай, когда бьют, ешь, когда кормят. Это еще повезло, что у них не было серебряных стрел… – Кенма, ты слишком много думаешь, – тихо корит Куроо, стоя позади его спины. – Я не контролирую это. У меня в глотке застрял их запах и вкус, меня сейчас стошнит, – хмуря брови, отвечает Козуме, а затем поджимает сбитые ноги. Рот его приоткрыт – деформированные клыки все еще мешают сомкнуть губы. Тетсуро знает, что нужно сделать. Нужно заставить его забыть этот вечер и вкус искусственной жирной крови. Куроо склоняется еще ниже, касаясь губами позвоночника Кенмы – там, где рана лопнула. Куроо слизывает запекшуюся кровь, слышит тихое шипение и чувствует столп мурашек по телу. Кенма немного эгоист, он ничего не делает, а только поддается. А потом он будет брать больше, чем положено. Кенма потягивается на проваленной софе, позволяя целовать себя с головы до ног. Они нагрели комнату так, что запотели стекла. А теперь ему кажется, что этого момента будет мало, и неважно, что вся ночь впереди. Ему захотелось почувствовать себя чуть ли не центром вселенной, где-то в глубине души. Он, конечно, знает, что порой животные инстинкты неумолимо рвутся наружу. Рвутся. И вот, дорвались. Плевать теперь на раны, наоборот, в нем шевелится дурное желание сбросить с себя кожу, ведь на теле столько чужих отвратительных отметин. Куроо подтаскивает его к себе за бедра, наваливается всем телом, горячим и тяжелым, терзая разбитые губы поцелуями. Он ощущает, как кровь в теле Кенмы начинает бурлить. Он уже твердый. Вкусное сердце разгоняется в груди. Кенма обнимает Тетсуро за спину, деформированные пальцы царапают смуглую кожу, отчего раздается ворчливое рычание. Куроо режется об острые клыки Кенмы. Красное железо льется тому в рот и по щекам, перетекает в волосы и на застеленную тряпьем софу. Куроо кажется, что его рот разорван, но он продолжает целовать Кенму с особой жгучей страстью. В венах бьет ключом возбуждение. Силы небесные, как же Кенма взволновался от вкуса крови. Внутри что-то скручивается и растет, все больше и больше, будто воздушный шар, вот-вот взорвется. Все это безумие, сплошное и концентрированное. Сквозь железный запах крови, до Кенмы донесся запах сушеных суховеев с кладовой. Они были подвешены к потолку за проволоку. На крышу сыпался дождь. Он стучал по каминной трубе, а ветер завывал где-то в ветках елей. Через какие-то минуты Куроо уже был в нем, заполнял его всего, с обжигающей болью. Зубы его сдирали чужие следы с шеи. Кенма задыхался от агонии, в голове бесконечным рефреном повторялось: «Сожри меня. Разорви. Поглоти. Выверни наизнанку». Он впивался зубами в подставленные плечи и шею Тетсуро, выдирал клоками мясо, захватывал пальцами в подобие капкана его спину. Они катались по софе, как клубок змей, жалили друг друга, стонали и выли. Грохот. Возня. Пол под спиной – холодный, нет, ледяной. Кенме казалось, что он его расплавит к чертям своей температурой тела. Сгустки крови залепляли глаза, волосы слиплись, окрасились в невыразительный коричнево-червонный цвет. Куроо тягал его за мокрые от крови волосы, сосредотачиваясь на каком-то животном чувстве, оно смешивалось с человеческим, властным и грязным. Он хотел обладать им. Тетсуро схватился руками за край софы, вбиваясь в тело Кенмы, который выгибался на полу с хрустом в спине и сдавливал ногами поясницу, а, когда чертова мебель стала мешать, то Куроо в диком порыве перевернул софу, и та отлетела к окну, навалившись на письменный стол. Рядом стоящий книжный шкаф зашатался и свалился на пол – книги посыпались обложками вниз. Кенме душно и нечем дышать, не контролируя себя, он впился в левую сторону грудины. Тетсуро издал протяжный стон, не прекращая толчки. Все тело содрогнулось от щекотки и боли. Кенма хотел сердце. Его сердце. Зубы у Кенмы сильные, острые, он может с легкостью вспороть кости грудной клетки. Нельзя. Не так. Он же умрет, ты дурак, сказал он сам себе, тут же выпустив мягкую плоть из клыков, а потом лицо обожгло новой порцией крови, хлынувшей из открытой раны. Куроо напирал сильнее, рычал и шкрябал ногтями деревянный пол, оставляя глубокие дорожки отметин в древесине. Он ловил губы в соленых поцелуях, сплетался языками, кусался и глухо стонал, будто выл. Голова шла по десятому кругу, он посмотрел в глаза Кенмы – тот сгорал. Кенма заглянул в глаза напротив – яркие, как осколки льда, они сверкали в темноте. Волк. Он волк. Поглоти же меня, наконец, в немом стоне просил Козуме, ощущая сладкую тягучесть внизу живота. Разве тебе так сложно это сделать?! О, скажи это слово – трахни меня сильнее! Пометь. Я хочу твои метки. В несколько усилий они перебрались на чистую кровать в спальной комнате. Он все глубже и глубже входил в горячее тело. Козуме не переставал целовать его, пить его, даже есть. Глаза, поблескивающие в пурпурной темноте, застилала кровавая пелена, в ноздри натекло, а в глотке клокотало звериное рычание. Стоны его заглушал обрушившийся ливень и гроза за окном. Кенма сжал его ягодицы, втянув в себя до конца. От тугой узости и жара судорожно рвалось на волю дыхание Куроо. Он чувствовал, как понемногу слабеет от этой животной пляски. За окном шандарахнул гром и прокатилась молния. Кенма взвыл, упираясь руками в плечи Куроо, силы его постепенно покидали. Но его не отпускали искусанные руки. Тетсуро все еще держал под собой Кенму, впиваясь всем своим нутром, чтобы запомнить каждую секунду происходящего. Вся кожа была в огне, им на пару хотелось ходить по краю, а потом падать без сил на постель, сытыми и беззаботными. Не Матаморас сожрет их, нет, это они сожрут его. Хотелось помечтать, убежать, обернуться волком и сгинуть в ночной мгле. Или же вернуться и устроить восстание. Такое было в глупых детских книжках про новый мир? Кенма проваливался куда-то с каждым движением, уже не боролся и не выл. Он думал, как было бы хорошо вместе объесться олениной завтра в полдень… Наутро все раны затянутся и заживут. Кенма еще долго не распрощается с головокружением после семи часов секса, чистейшего, ничем не разбавленного. Наверное, как и Куроо. А еще, Кенма в какой раз убедится в отсутствии у себя контроля. И лишь только потом заговорит о прошлом Куроо. Он обожает заслушиваться историями. Его историями.