Хён

      Кёнсу проспал почти до полудня, отсыпаясь за всю неделю сразу. Вставать не хотелось совсем, а тем более идти куда-то. Но лучше было сбежать, пока не поздно. Чонин по выходным всегда спал долго, выползая из комнаты только к обеду, поэтому у Кёнсу ещё был шанс успеть быстро собраться и свалить из дома.       Приняв душ и надев первое, что попалось под руку, он спустился вниз, чтобы закинуться парой бутербродов перед тем, как отправиться на улицу. На столе в кухне стояла посуда, которой вчера вечером там явно не было. Значит, Чонин уже проснулся и даже успел позавтракать, не удосужившись убрать за собой. Выйдя в коридор, он заметил, что и куртка младшего отсутствовала, а, значит, дома его не было. Это всё, конечно, было хорошо, но Кёнсу предпочёл всё же не оставаться, потому что младший мог вернуться в любой момент и не один, как вчера. Он накинул свою куртку, обвязался шарфом и собрался уже уходить, когда заметил, что его ключей не было на обычном месте. Он посмотрел вокруг и даже на полу, пошарил у себя по карманам и в сумке, но так и не нашёл их. Он не мог уйти из дома, не заперев дверь. Чонин мог случайно забрать его ключи. Или специально. Наверняка это проделки младшего, специально запер его в доме, чтобы поиздеваться.       В раздражении скинув с себя одежду, он поднялся наверх, чтобы удостовериться, что младшего точно нет дома. Его комната была открыта, и в ней никого не было. Кёнсу постоял немного на пороге, а затем всё же закрыл дверь и ушёл к себе, чтобы попытаться отвлечь себя от мыслей о такой подставе какой-нибудь книжкой. Через час скучные книжки были убраны обратно на полку, а сам Кёнсу спустился в гостиную, заваливаясь на диван и включая телевизор.       Он пролистал все каналы трижды, посмотрел почти сначала какой-то второсортный боевик, наткнулся на передачу о кулинарии, залипнув на какое-то время, а, когда понял, что проголодался, пошёл на кухню и приготовил себе еды, снова возвращаясь в гостиную, чтобы залипнуть на этот раз на какой-то комедии. Это был самый непродуктивный день за последние несколько лет его жизни, но ему это отчасти даже нравилось. Никаких срочных дел, никто не заставлял делать что-то по дому, не отправлял к себе в комнату делать домашнее задание, никто не издевался над ним, не доставал. Отличный выходной. Вот только всё же немного скучно.       За окном уже начинало темнеть, когда он решил, наконец, выключить телевизор и просто посидеть в тишине, подумать. Только долго просто так сидеть он не смог, проваливаясь в сон. Кажется, ему снилось что-то хорошее.       Проснулся он от звука открывающейся входной двери, раздавшегося из коридора. Он быстро встрепенулся, понимая, что на улице, да и в гостиной, уже темно. Чонин заглянул в дверной проём, вглядываясь в темноту, и всё же увидел там старшего, распластавшегося на диване.       — Привет, — хихикнул Чонин каким-то странным голосом, проходя в комнату.       — Ага, — голос Кёнсу всё ещё был сонным, он протёр глаза, удобнее усаживаясь на диване.       — Сидишь тут один в темноте? — младший тяжело устроился в кресле напротив, двигался он тоже странно.       — И благодаря кому же? — процедил Кёнсу, всматриваясь в лицо напротив. В темноте он не мог отчётливо разобрать выражение его лица, но до него вдруг дошло, что странного в нём было. Младший был пьян. — Зачем ты забрал мои ключи?       — Просто… — начал Чонин, запинаясь, — хотел застать тебя дома, когда вернусь.       Кёнсу нахмурился — не такого ответа он ожидал.       — Я бы и так был уже дома, в такое то время.       — А я хотел вернуться раньше, — младший глубоко вздохнул, как от сильной усталости, — просто не смог…       Он не договорил, прерывая себя в середине предложения. Кёнсу ждал продолжения, но тот, казалось, не стремился больше продолжать разговор. Он просто неподвижно сидел напротив. Кёнсу уже хотел встать и уйти, но вдруг подумал, что младший сейчас пьян, да и выглядел спокойным, можно было бы этим воспользоваться.       — Чонин, — неуверенно начал Кёнсу, — почему ты меня ненавидишь?       — Ненавижу? — переспросил младший, морщась, словно от боли.       — Да, именно, — продолжал Кёнсу, стараясь не терять решимости, — что я сделал тебе такого, что ты так меня ненавидишь?       — Но я не ненавижу тебя, хён, — на лице Чонина вдруг расцвела умиротворённая улыбка, а сам он ещё больше расслабился в кресле.       — Тогда почему постоянно издеваешься? Почему не отстанешь?       — Я не ненавижу тебя, — повторил младший с тем же выражением лица.       — Тогда что? — всё больше начинал раздражаться Кёнсу. Но Чонин не отвечал, улыбка погасла на его губах, и он снова болезненно сморщился, глубоко вздыхая. Кёнсу это надоело. — Не хочешь говорить, и не надо.       Он поднялся с дивана, намереваясь уйти к себе и закрыться там до завтрашнего вечера, пока не вернутся родители, но на пути к выходу, его за руку поймал поднявшийся с кресла младший. Чонин возвышался над ним, глядя сверху вниз немного расфокусированным взглядом, не на шутку пугая. Кёнсу начал отступать назад, но тот шёл за ним, не отпуская его руку, пока они не уткнулись в стену. Дальше Кёнсу отступать было некуда. Сейчас младший что-нибудь сделает с ним, и, скорее всего, будет больно.       — Это ты ненавидишь меня, — Чонин схватил его за плечи, придавливая к стене, — я прав, хён?       Кёнсу сглотнул, не желая отвечать, но, когда его встряхнули, требуя ответа, всё же сказал:       — Ненавижу, — глядя младшему прямо в глаза, — и это твоя вина.       Чонин как-то горько усмехнулся, облизывая пересохшие губы.       — А ты понравился мне с первого дня, помнишь? — он опасно покачнулся под действием алкоголя и ещё крепче вцепился пальцами в его плечи. — Ты красивый.       Кёнсу почувствовал, как горячая ладонь легла на его щёку, а большой палец мягко огладил скулу.       — Что за бред ты несёшь? — он попытался вывернуться, но чужая хватка только усилилась. Чонин был пьян и определённо плохо соображал.       — Ты считаешь это бредом? — в глазах младшего заплескалась злоба, не сулящая Кёнсу ничего хорошего.       Кёнсу не успел ничего ответить. Он вдруг увидел глаза Чонина слишком близко, они смотрели прямо в душу, а затем он почувствовал чужие губы на своих. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что происходит, и он тут же оттолкнул младшего от себя, но тот снова попытался схватить его, и тогда Кёнсу с силой пнул его по ноге, выворачиваясь из-под скорчившегося над ним от боли младшего и выбегая в коридор.       Его мозг отказывался соображать, поэтому он побежал сначала к парадной двери, но потом понял, что это плохая идея и лучше запереться в своей комнате, и развернулся обратно к лестнице. Сердце колотилось с бешеной скоростью, он ударил Чонина, тот наверняка разозлился. Он преодолел всего пару ступенек узкой лестницы, когда почувствовал сзади тяжесть чужого тела. Ноги не выдержали, и они с Чонином вместе завалились прямо на лестнице.       Кёнсу сразу же перевернулся на спину, отбиваясь от чужих рук, пытающихся скрутить его, обездвижить. Младший над ним выглядел разъярённым, и от него сильно несло перегаром. Кёнсу чувствовал, как края ступеней больно впивались ему в спину, но терпел, продолжая отбиваться. Чонин ощутимо ударил его в живот и, воспользовавшись заминкой, схватил обе его руки в свою, а второй — сжал его горло.       Кёнсу замер, через силу сглотнув. Чужие пальцы на шее сдавливали так сильно, что он не мог пошевелиться от боли. Его поймали, и теперь ему будет очень плохо. Чонин склонился ниже, продолжая сдавливать пальцы, и, уперевшись локтём ему в живот, придавливал всем своим весом, отчего ступени ещё сильнее вжимались в спину Кёнсу, причиняя ещё больше боли. Он больше не мог терпеть.       — Отпустиии, — жалобно протянул он, пытаясь вырвать руки из чужих пальцев, но сил больше не было, а боль была слишком сильной. Он вдруг почувствовал влагу на глазах. Он никогда не плакал, когда над ним издевались, он просто не мог позволить себе плакать перед ними. Он не хотел казаться ещё слабее. Но почему-то сейчас не выдержал. Сейчас, когда они были здесь только вдвоём, и некому было бы остановить Чонина, зайди тот слишком далеко, а зайти в таком состоянии он мог очень далеко.       Чонин смотрел на него сверху вниз, его взгляд постепенно прояснялся, а выражение лица менялось с озлобленного на удивлённое. Он тоже был удивлён видеть его слёзы.       — Я не ненавижу тебя, хён, — снова повторил он, глядя прямо в глаза.       Он вдруг отпустил его шею, выпуская из захвата и руки, и отстранился, медленно поднимаясь. Его мотало из стороны в сторону так, что пришлось схватиться за перила. Обхватив их обеими руками, он медленно побрёл наверх, больше ничего не сказав.       Заслышав звук захлопнувшейся двери комнаты Чонина, Кёнсу тут же постарался сесть, чтобы не чувствовать больше ступеней. Он потёр рукой пострадавшую шею, и тоже попытался подняться. У него получилось лучше — он не был пьян, — но за перила всё же схватился, поднимаясь вслед за младшим. Собственная комната встретила тишиной, и он сразу же завалился на кровать, даже не удосужившись переодеться. Он просто уткнулся в подушку и попытался успокоиться.       Его разбудил звонок телефона. На часах было одиннадцать, а за окном всё так же темно. Проспал он даже меньше часа. Протянув руку к прикроватной тумбочке, он стащил с неё телефон и поднес к уху.       — Милый, как у вас дела? — в трубке раздался голос матери.       — Хорошо, — выдавил из себя Кёнсу сонным голосом.       — Милый, ты что уже спишь?       — Да, — снова захотелось плакать, но он старался сдерживаться. — Чонин тоже дома, только не заставляй меня за ним идти, пожалуйста.       Наверное, его голос прозвучал слишком жалобно, раз мать не стала настаивать.       — Я верю тебе, вы же хорошие мальчики, — она посмеялась в трубку. — Мы приедем завтра вечером, надеюсь, дом не разрушен.       — Всё в порядке, не переживай, — он говорил уже из последних сил, — до завтра.       — До завтра, спокойной ночи.       Кёнсу развернулся на спину, глядя в тёмный потолок. Ему так хотелось рассказать всё матери, хотелось, чтобы кто-то его успокоил и утешил, чтобы хоть кто-то поддержал, защитил его от всего этого. Но он не мог этого сделать. Мать ничего не должна была узнать. Она бы точно посчитала виноватой себя. Кёнсу всё выдержит, он сможет.