Хён

      Он ввалился в раздевалку, когда в ней уже почти никого не было.       — Эй, Чонин, — позвал его кто-то из оставшихся, хлопая по плечу, — долго возишься. Ты же пойдёшь с нами?       — Ага, — без особого энтузиазма ответил он, распахивая дверцу своего шкафчика и пряча за ней своё лицо, — закончу с душем и приду.       — Я бы на твоём месте поторопился, а то без тебя всё выпьем, — рассмеялся парень и, закинув рюкзак на плечо, выбежал за дверь.       — Пропустишь всё веселье, — подхватил второй и тоже скрылся за дверью.       Чонин устало вздохнул. В раздевалке с ним остался только капитан их команды, который уже заканчивал собирать свои вещи. Чонину абсолютно ничего не хотелось. Он опустился на скамейку и зарылся пальцами во влажные после игры волосы.       — У тебя кровь на одежде, — вдруг подал голос тот, — кто-то всё же задел во время игры?       Чонин посмотрел вниз, но ничего не увидел. Пришлось снять майку, чтобы разглядеть кровавые следы на спине и боках, яркими пятнами выделяющиеся на белоснежной ткани.       — Это не моя.       — Ааа, — понимающе протянул парень, — видел, как ты потащил своего братца в раздевалку, опять отделал его? Чего он тебе сделал такого, что ты его уже второй год мучаешь? Слышал, и в средней школе…       — Не твоё дело, — рявкнул Чонин, прерывая словесный поток своего друга, и, схватив свои вещи из шкафчика, направился в душ.       — Как знаешь, — пожал плечами парень и тоже ушёл.       Чонин повернул ручку душа, вставая под упругие струи горячей воды, и прикрыл глаза. Разбитая губа заныла с новой силой, и он, размахнувшись, ударил кулаком по стене.       Опять не сдержался.       Чонин отлично помнил тот момент, когда они впервые встретились. Помнил так, будто это произошло только вчера.       Ему было двенадцать, и он беззаботно жил со своим отцом, наслаждаясь жизнью, когда у него внезапно появилась мать. А вместе с ней и старший брат. Чонин сидел на диване в гостиной чужого дома, когда к нему со второго этажа спустился он. Его звали Кёнсу, и он был на полголовы ниже, хоть и старше на целый год. В тот момент в голове Чонина вихрем крутилось только одно слово… красивый. Тело хрупкое, кожа светлая, как если бы он целыми днями сидел дома и никуда не выходил, черты лица мягкие и плавные, почти девчачьи, а глаза большие-пребольшие, таких Чонин ещё никогда не видел. Он подошёл ближе и поздоровался, протягивая руку для рукопожатия. Кёнсу протянул свою в ответ, и Чонин невольно улыбнулся, чувствуя ладонью мягкость чужой кожи и всё же замечая, как старший нахмурился в ответ.       То, что он не понравился Кёнсу, было понятно сразу, но Чонин никак не хотел этого признавать. Поначалу они много времени проводили всей семьёй, потому что родители хотели, чтобы они сдружились, и тогда всё шло хорошо. Но постепенно семейных мероприятий становилось меньше, и Кёнсу совершенно перестал обращать внимания на Чонина, всё своё время уделяя только учёбе и своим друзьям из средней школы, которых младший сразу же возненавидел. Он не знал почему, не знал за что, но он точно знал, что ненавидит их. А ещё он не понимал, почему ему так хотелось проводить всё своё время со старшим, почему так хотелось его внимания. Он был ребёнком и ничего не понимал.       Ему нравилось приходить в комнату Кёнсу и, даже получив отказ в совместном времяпрепровождении, завалиться на его кровать и наблюдать за тем, как старший учится. Ему вообще нравилось смотреть на него. Смотреть на то, как двигается его тело, как меняется выражения лица. Чонин, непонятно отчего, восхищался своим старшим братом. Но тот всё меньше и меньше давал ему возможностей делать это. Уходил на репетиции, дополнительные занятия, гулял с друзьями, а после запирался у себя в комнате, не впуская ни под каким предлогом. Чонину это начало надоедать, его это раздражало. Он сам не знал почему, но каждый раз после отказа старшего начинал злиться, кричать, а потом закрывался в своей комнате и думал о том, какой же его старший брат плохой.       Даже к концу года их совместного проживания Чонину не удалось сблизиться с ним. И как же его это злило. То, как тот смотрел на него будто свысока, как игнорировал, не реагируя даже на просьбы матери поиграть с младшим братом. Чонин думал, что Кёнсу его ненавидит, и это злило больше всего. Ведь его было не за что ненавидеть. Он не сделал ничего плохого, наоборот. Даже так Чонин простил бы брату всё, если бы только тот обратил на него внимание, если бы только позволил быть рядом. Чонину этого очень хотелось, хоть он и не понимал, почему.       Родители, конечно же, послали его в ту же среднюю школу, что и Кёнсу. Поступить Чонину не составило труда — проходной вступительный балл там был средненьким. Но даже в первый учебный день Кёнсу не пошёл в школу вместе с ним, а предпочёл ему компанию из своих друзей. Чонин злился. В тот день он опоздал на первый урок, за что был выставлен из класса в коридор до самого звонка. Там он и познакомился с тем, кто стал его первым другом в этой школе. Такой же провинившийся парень, как и он, протянул ему руку и назвал своё имя. Чонин, не долго думая, протянул свою в ответ.       Позже этот парень познакомил его со своими друзьями, в числе которых был даже старшеклассник, и Чонину не составило особого труда влиться в их компанию. Хоть и не самую хорошую, как он и сам прекрасно понимал. Первая сигарета, первый глоток пива, первая драка. Он всё больше и больше отдалялся от своего идеального брата, который увидев его впервые за школой с сигаретой в зубах, брезгливо скривился. Чонину тут же захотелось выплюнуть сигарету и больше никогда не прикасаться к ним. Захотелось исправиться, только бы старший больше не смотрел на него таким взглядом. Но в тот же момент он испытал ещё и нечто похожее на радость, ведь Кёнсу обратил на него внимание, хоть и не так, как хотелось бы.       Тот день, когда всё круто повернуло не в самом приятном направлении, Чонин тоже помнил так, словно это произошло только вчера.       Двое второгодок притащили его брата за школу, намереваясь отделать за что-то, чего Чонин не знал. Тогда он подумал, что ему невероятно повезло. Наступил тот момент, когда Кёнсу нуждался в нём, когда он мог бы стать для старшего кем-то вроде героя. И Чонин был готов помочь ему, даже если вместе с ним побили бы и его самого. Ему было бы всё равно на такой пустяк, он бы выдержал всё, лишь бы старший, наконец, признал его. Он только ждал, когда тот сам попросит его о помощи, когда признает, что он ему нужен, хоть и только в этот раз.       Но Кёнсу молчал, бросая на него абсолютно не читаемые взгляды, а Чонин всё ждал, нервно докуривая сигарету, которую до этого прятал за спиной. Неужели так трудно было попросить о помощи? Хотя бы просто заговорить? От обиды внутри Чонина снова закипала злость, которую он пытался скрыть за деланным безразличием. Кёнсу предпочёл быть побитым, чем заговорить со своим младшим братом. Тогда пусть получает.       — Он мне не родной, — Чонин растянул на губах подобие ухмылки.       Парни вокруг одобрительно загалдели, присвистывая, и первый тяжёлый удар обрушился на Кёнсу, наверняка выбивая весь воздух из его лёгких. Внутри у Чонина что-то скрутило. Неприятно. Но он всё продолжал тянуть улыбку, которая со стороны наверняка выглядела болезненной. Кёнсу снова посмотрел на него, но теперь его взгляд был полон неприязни, и Чонин сжал пальцы в карманах форменных штанов в кулаки.       — Только лицо ему не трогайте, мне с ним ещё домой идти, — поспешил вставить он, пока кто-нибудь не оставил следов на лице его брата.       Парни завалили свою жертву на землю и принялись исступлённо пинать под аккомпанемент из злорадного смеха, пока у Чонина что-то больно сдавливало в груди, затрудняя дыхание. Ему казалось, будто это он сам лежал на холодной земле, корчась от ударов чужих ботинок. Он кое-как сдерживался, чтобы не сорваться с места и не растолкать обидчиков, закрывая старшего своим телом. Но ведь, как оказалось, он был совсем не нужен своему брату. Тот даже не заговорил с ним. Неужели он был настолько неприятен Кёнсу?       Всё закончилось со звонком, Чонин никогда не был так рад школьному звонку, как в тот день. Он смотрел, как все расходятся, оставляя Кёнсу лежать на холодной земле. Наконец, старший кое-как сел, держась за пострадавшее плечо и морщась от сильной боли, и посмотрел под дерево. Поймав на себе его взгляд, Чонин поднялся со скамейки, подошёл к нему и протянул руку.       — Ты мог бы просто попросить меня о помощи, хён, я бы их остановил.       Кёнсу уставился на него как-то изумлённо, а затем, фыркнув, отвернулся и поднялся сам, игнорируя протянутую руку и принимаясь оттряхивать форму от грязи. Чонин снова начинал злиться. Его игнорировали. Старший бросил на него последний неприязненный взгляд, прежде чем развернуться и уйти.       — Тварь, — не выдержал Чонин, выкрикивая ругательство в спину Кёнсу, а затем размахнулся и ударил кулаком по стене.       Он сделал только хуже.       Чонин долго злился, обдумывая то, что произошло. А потом решил доказать самому себе, что ему абсолютно всё равно на своего старшего брата и он ничуть не нуждается в нём, раз уж тому тоже было на него наплевать. На руку играло и то, что над Кёнсу стали издеваться. Просто все, кто присутствовал тогда на заднем дворе школы, почему-то решили, что Кёнсу отлично подходит для издевательств.       Поначалу ничего серьёзного, только обидные шутки и обзывательства, но Чонин решил сделать всё куда более интересным, и уже через пару месяцев жизнь Кёнсу превратилась в ад. Он терял друзей, превращался в изгоя, с которым никто не разговаривал, а только неприязненно кривился в его сторону, и Чонину от этого становилось хорошо. Тогда он ещё надеялся, что старший сдастся и, наконец, попросит его о помощи. Ему бы очень этого хотелось. Но Кёнсу упорно терпел всё, что с ним делали. Он промолчал даже тогда, когда его впервые сильно избили за школой, а Чонин наблюдал за этим, нервно выкуривая одну сигарету за другой. Наблюдал за тем, как кривилось от боли лицо его старшего брата. Даже таким оно оставалось красивым, и это ещё больше злило его.       С каждым днём взгляды Кёнсу, брошенные в сторону младшего, становились всё более неприязненными, подначивая Чонина действовать ещё жёстче. Всё же, как не старался побороть свою зависимость от старшего, он всё равно продолжал искать его взглядов. Хоть и полных ненависти. Чонин был рад, что тот вообще смотрел на него.       Когда он понял, что всё зашло слишком далеко, было уже поздно. Над Кёнсу издевалась вся школа, и остановить это уже не представлялось возможным. Чонин отлично помнил, как скрутило всё внутри, когда он впервые увидел обычно скрытые одеждой синяки на белоснежной коже старшего. Он тогда пришёл в душевую, чтобы вернуть его одежду, которую сам же выкрал вместе с дружками из раздевалки, заставляя того сидеть в кабинке до конца занятий. Кёнсу тут же выхватил свои вещи из его рук, стараясь прикрыться от пронизывающего взгляда, а Чонин не мог пошевелиться. Уродливые следы детской жестокости тёмными синяками расцветали на гладкой коже, накладываясь один на другой, создавая жуткую картину боли. Кёнсу наверняка было очень больно. И Чонину почему-то тоже.       В тот день ему снился странный сон. В нём его старший брат, совершенно обнажённый и покрытый уродливыми болезненными синяками, просил его о помощи, цепляясь за его одежду своими тонкими пальцами. И Чонин поначалу крепко обнимал, утешая, а затем долго целовал едва сопротивляющегося старшего, сжимая горячее тело своими руками почти до новых синяков.       Проснулся он со сбитым дыханием и стояком. А ещё — со стойким чувством неправильности происходящего.