Хён

      Группа парней со всех сторон обступила Кёнсу, лежащего на холодной земле на заднем дворе их школы, пиная ногами под аккомпанемент из глупых шуточек, а Чонин наблюдал за всем этим со стороны, выкуривая уже вторую сигарету подряд. Один из парней замахнулся и ударил ботинком прямо по рукам старшего, которыми тот прикрывал своё лицо. Чонин тут же сорвался с места, толкая парня и хватая его за пиджак.       — Куда целишься, придурок, я же сказал не трогать его лицо, — он и не заметил, как все замерли, уставившись на него.       — Чего ты взвился, ничего же я ему не сделал, — принялся оправдываться парень, — отпусти.       Чонин сжал зубы от злости, но отпустил, оглядываясь на остальных.       — Чего уставились? — продолжал он, чувствуя, как с каждой секундой закипает всё сильнее. — Расходимся, хватит уже с него.       Парни переглянулись между собой, но всё же разошлись, сдавленно посмеиваясь. Когда их голоса почти стихли, Чонин присел рядом с Кёнсу и, схватив за руки, попытался поднять. Старший тут же начал вырываться.       — Не трогай меня, — прохрипел он, пытаясь подняться собственными силами, — мне не нужна твоя помощь.       Но Чонин его не слушал. Он прекрасно видел, в каком состоянии был старший, поэтому, схватив под руки, сам поднял его на ноги, подводя к умывальнику. Он повернул ручку крана, подставляя руки под прохладную воду, а затем принялся оттряхивать испачканную форму брата от следов чужих ботинок.       — Не трогай, — продолжал возмущаться Кёнсу, слабо дёргаясь в его руках, сил на достойное сопротивление у него уже не было, — я и сам могу.       — Заткнись, — прошипел Чонин, сдавливая его шею сзади и продолжая обтирать испачканную ткань, смывая водой грязные следы.       Чонин не хотел принимать того, что происходило с ним. Каждый раз, когда он смотрел на Кёнсу, неосознанно вспоминал свои сны, продолжавшие периодически мучить его по ночам. Он не мог поверить, что его привлекал собственный сводный брат. Такого просто не могло быть. Он ведь был нормальным парнем, как все, никак не одним из тех, о ком иногда грубо и брезгливо шутили его друзья. И становиться таким он точно не собирался, поэтому любыми способами пытался выбить из себя все мысли о старшем, заставлявшие его позорно дрочить, заперевшись в душе или собственной комнате.       Он даже пробовал встречаться с девчонками, но из этого так ничего и не вышло. Он абсолютно ничего не чувствовал ни к одной из них. Только срывался каждый раз, когда не мог добиться нужной реакции своего тела на них. Всё, чего он добился тогда, было только ещё большим непониманием. Он запутался. Запутался в себе и собственных чувствах. Он не мог принять самого себя таким. Просто не мог.       С каждым днём его злость росла в геометрической прогрессии, и он не нашёл ничего лучше, кроме как вымещать её на старшем, принимаясь издеваться над ним с ещё большим энтузиазмом. Пока Кёнсу боролся с издевательствами, Чонин боролся с самим собой. Кёнсу всё больше замыкался в себе, шарахаясь при виде младшего в школьных коридорах, а Чонин всё больше и больше убеждался в том, что его проблема прогрессирует, отчего злость только усиливалась. Злость на самого себя и на Кёнсу. На чёртового Кёнсу, которого хотелось больше всего на свете. Хотелось до кругов перед глазами, до сжатых кулаков и стиснутых зубов.       Но Чонин не мог позволить себе ничего из того, что представлял, и чего так хотел. Не мог позволить себе ничего из того, о чём так упорно запрещал себе думать. Тогда ему казалось, что он сойдёт с ума, потому что, как он не старался убедить себя в том, что его не привлекает его собственный брат, навязчивые сны и желания всё никак не проходили.       Чонин схватил руку Кёнсу, заламывая за спину и прижимая старшего к себе другой рукой, чтобы тот не мог вырваться, не мог увернуться от очередного удара. Приятно. Вот так держать старшего в своих руках было приятно. И Чонин снова начинал из-за этого злиться. На самого себя. Он так и не смог избавиться от этого чувства, как не пытался.       Кёнсу скрутило пополам от боли от очередного удара, и Чонин потянул его на себя, пытаясь заставить разогнуться, но тот не поддавался, продолжая сгибаться ещё сильнее. В ушах эхом шумело биение собственного сердца, заглушая звуки громкого смеха его друзей, а рука сама потянулась под выбившуюся из-под ремня ткань форменной рубашки. Мягкий живот судорожно сжимался, а кожа под его пальцами была горячей и бархатной на ощупь. Чонин даже сглотнул от накатившего ощущения. Это было во много раз лучше, чем во сне. Он переместил руку чуть выше, цепляя пальцами выпирающие рёбра, а затем снова вернул на живот, слегка надавливая. Кёнсу, наконец, смог разогнуться, и Чонин поспешил вытащить руку, помещая её поверх измятой рубашки.       Никто ничего не заметил.       Не сумев в очередной раз удержаться от соблазна в суматохе незаметно коснуться мягкой кожи под одеждой Кёнсу, Чонин боролся с тем, чтобы у него позорно не встал на глазах у всех. Тогда он окончательно убедился, что выбранная им стратегия не работает. Кёнсу уже поступил в старшую школу, а Чонин доучивался последний год в средней. Видеться они стали реже, и издеваться над братом было труднее. Друзья со временем теряли интерес, и Чонин решил, что будет лучше как можно меньше контактировать с ним, и тогда, возможно, его навязчивые мысли перестанут, наконец, его беспокоить.       Он ошибался. Желание не исчезло, и, как он не пытался сдерживать себя, терпеть не было сил. Днём он всё же подначивал свою компанию подлавливать старшего по дороге домой из его новой школы, хоть и не так часто, как раньше, а по вечерам старательно учился в своей комнате, потому что был просто обязан попасть в ту же старшую школу, где учился Кёнсу. И, конечно же, даже там он не смог оставить его в покое.       Обзаведясь новыми друзьями, Чонин, сам того не желая, настроил уже новую школу против Кёнсу. Это не заняло много времени, учитывая, что в этой школе всё же были ребята из их старой, которые были в курсе того, что творилось годом ранее. Не прошло и пары месяцев, и Кёнсу снова стал объектом всеобщих насмешек, а Чонин окончательно убедился в том, что его зависимость неизлечима. Он хотел своего сводного брата с каждым днём всё сильнее и сильнее.       Наверное, именно тогда к нему пришло смирение. В этом помогли и их совместные вечерние занятия математикой. Чонин вдруг понял, что не хотел, чтобы старший его боялся. Наоборот, он хотел, чтобы Кёнсу позволял ему быть рядом. Просто находиться рядом. Он хотел, чтобы старший говорил с ним, улыбался ему, смотрел в глаза, а не прятал их всякий раз при их встрече. Чонин бы очень этого хотел, а потому он всё меньше подшучивал над ним во время занятий по вечерам, но днём всё так же не мог отказать своим друзьям, когда те предлагали пошпынять его старшего братца.       Слабак.       Когда родители сказали, что уедут на выходные, Чонин конкретно завис. Он вдруг отчётливо представил себе, как не сумел сдержаться, вдавливая сопротивляющееся тело старшего в кровать. Он был уверен, что, находясь так долго дома наедине со своим братом, сорвётся. Он и так был на пределе. Они уже давно не были детьми, и ему нестерпимо хотелось того, чего определённо точно нельзя было себе позволять.       В тот раз он действительно не сдержался.       В первый вечер всё прошло относительно спокойно. Побоявшись остаться в доме вдвоём, он ушёл, задерживаясь у друга допоздна. Вернувшись, он всё же не удержался, чтобы не поиздеваться над старшим, слив ему концовку фильма, который тот как раз смотрел в гостиной их дома. Ожидаемой реакции от старшего он не дождался, зато реакция собственного тела не заставила себя долго ждать, стоило только увидеть, как его брат нервно облизал губы, глядя прямо на него как-то затравленно. Чертыхнувшись про себя, он сжал зубы и поспешил уйти к себе в комнату, где включив музыку погромче и завалившись на кровать, полез рукой в штаны.       На следующий день он завалился к своему другу, доставая из рюкзака купленный по дороге алкоголь. На самом деле ночью он подумал, что ему стоило поговорить с Кёнсу, разобраться во всём. Он не знал, как, не знал, что хотел сказать, но почему-то твёрдо был настроен на разговор. Однако утром позорно сбежал из дома, всё же прихватив с собой ключи старшего. Он думал настроиться и вернуться домой, и чтобы в этот момент его брат был дома.       Не удалось. После первой же бутылки друг предложил перебраться в более удобное для посиделки место, позвав компанию из ещё нескольких друзей. После третьей бутылки Чонин понял, что разговора с Кёнсу не получится. Он просто не мог заставить себя вернуться домой.       Вернувшись, он сболтнул брату лишнего, а потом, сорвавшись, поцеловал. Он плохо соображал в тот момент, но на следующий день отчётливо помнил свои ощущения. Хотелось ещё.       И это ещё случилось чуть позже, когда он, снова не сдержавшись, поцеловал старшего, стоя по грудь в воде, куда угодил по его же вине. А дальше он уже не мог остановиться, попробовав свою зависимость на вкус. Однако он никак не ожидал, что, сорвавшись в очередной раз, зайдёт так далеко. Просто Кёнсу назвал его тем словом, которое вот уже несколько лет травило Чонину жизнь. И хоть он практически и смирился со своей возможной ориентацией, то, что это заметил и старший, сильно ударило по его гордости. Но поступил он тогда, руководствуясь совсем не логикой, когда обхватывал пальцами чужой горячий член, который, к слову, оказался чуть больше, чем он себе представлял.       Жалел ли он о том, что сделал? Конечно, нет. Но вот видеться со старшим в ближайшие дни отчего-то не хотелось. В какой-то момент он понял, что просто избегает брата. До чего же он был труслив.       Через пару дней он смог привлечь внимание Кёнсу абсолютно противоположным доселе используемому способом. Защитил его от своего друга, позволившего себе слишком многое. Оказалось, что так получать внимание не менее приятно, и Чонин даже задумался об этом, когда с разбитой губой вернулся в спортивный зал. Долго думал и решил-таки в очередной раз сменить тактику своего поведения.       И, наверное, правильно сделал. Если бы не пошёл тогда искать Кёнсу, то не смог бы снова поцеловать, да так, что тот ему даже ответил, хоть потом и снова брыкался, требуя его освободить. Чонин в тот день был очень зол. На того, кто связал старшего и оставил одного в кабинете до позднего вечера. А ещё ему было мало. И уже позже ночью он сделал то, о чём потом долго жалел.       Кёнсу спал на боку, свернувшись клубком под тонким одеялом. Его лицо выглядело таким спокойным, словно ничего на свете не беспокоило его. Чонин медленно присел на кровать рядом с ним так, чтобы не потревожить его крепкого сна. Красивый — снова подумалось ему. Его чёртов наркотик. Чонин опять не сдержался. Сжал чужую тонкую кисть, поглаживая мягкую кожу большим пальцем, и ждал, пока тот проснётся, чтобы наброситься, снова причинить боль, напугать. А затем сделать приятно. Больше самому себе, чем Кёнсу. Но и ему тоже.       Вернувшись к себе в комнату и завалившись на кровать, он трясущимися руками сжал собственный член, доводя себя до разрядки. Как бы он хотел, чтобы это были руки его сводного брата. Он решил, что когда-нибудь обязательно этого добьётся.       Подраться с тем, кто связал Кёнсу и выложил его фотографию на школьный сайт, два часа лазить по школе в поисках его рюкзака, добиться того, чтобы одного из лучших игроков их баскетбольной команды ни за что посадили на скамейку запасных — без проблем. Чонин готов был и на большее, лишь бы его действия возымели эффект.       И возможно так оно и было бы, если бы он не совершил большую ошибку, поддавшись инстинктам и желаниям, в сто раз усилившимся под действием адреналина. Всё испортил. И зачем только Кёнсу пришёл к раздевалкам после игры…       Чонин ведь так его хотел…       Чонин снова ударил кулаком по стене, зашипев от резкой боли, но не обратив на это внимания. Повернув ручку крана и обмотавшись полотенцем, он вышел из душевой в раздевалку, где давно уже никого не было. Он так много времени провёл, стоя в одиночестве под горячей водой. Нет, сегодня он не пойдёт к своим друзьям праздновать победу, хоть и хотелось напиться до беспамятства. Сегодня он просто вернётся домой. К Кёнсу.