Хён

      Чонин лежал на кровати, зарывшись пальцами в мягкие волосы давно уже спящего Кёнсу. Лежать с ним было так тепло и уютно, что совсем не хотелось уходить. Он так давно этого хотел, а теперь никак не мог поверить в то, что мог вот так вот просто лежать рядом с братом и перебирать пальцами его волосы. И старший не сопротивлялся, не просил убрать руки и отпустить, а спокойно лежал рядом, позволяя прикасаться к себе. Хоть Чонин и понимал, что это потому, что тот просто спал, но всё же было приятно.       Он осторожно провёл рукой вниз, спускаясь пальцами по мягкой щеке и оглаживая подбородок. Большим пальцем он провёл по ещё влажным, приоткрытым губам, поджимая собственные, и переместил ладонь на тонкую шею, едва заметно цепляя выступающий кадык. Как же было приятно касаться этой кожи. Подумав, что не будет ничего страшного, если он позволит себе немного больше, он провёл рукой ниже, забираясь пальцами под тонкое одеяло, где кожа была горячее и нежнее. Грудь Кёнсу мерно вздымалась в такт его спокойному дыханию, а Чонин ловил остатки собственного самообладания, потому что слишком тяжело было сдержаться, чтобы не провести пальцами вокруг чувствительного соска и не вцепиться в мягкий живот, оставляя на нежной коже красные следы собственных прикосновений. Как же он хотел это тело. Хотел до стиснутых зубов и сжатых кулаков. Хотел так, как Кёнсу себе даже не представлял. Настолько сильно, что сдерживаться с каждым днём становилось всё мучительней.       Но Чонин не мог пока позволить себе того, чего так хотелось. Не мог снова сделать Кёнсу больно. Не хотел снова пугать его. Не хотел, чтобы он опять сторонился его и смотрел полными ненависти глазами. Или даже плакал… Чонин уже два раза видел его слёзы, и это при том, что Кёнсу никогда не позволял себе плакать, даже когда его сильно избивали в средней школе. Оба раза старший плакал только из-за него, из-за него одного. Неужели ему было настолько страшно в те моменты? Неприятно? Или обидно? А, может, всё вместе? Чонин не знал, и от этого он чувствовал себя только ужасней.       Подумав обо всём этом, он поспешил вынуть руку из-под одеяла, возвращая её на тонкую шею старшего, пальцем оглаживая подбородок. Ему бы хотелось, чтобы Кёнсу быстрее перестал его бояться, начал нормально общаться с ним, а не прятаться по углам. Чтобы рассказывал о своих чувствах и переживаниях. А ещё ему бы хотелось, чтобы старший перестал бояться своих желаний, ведь Чонин видел, как тот возбуждался, когда он целовал его, касался его кожи, лаская под одеждой. Так почему тот продолжал зажиматься, не позволяя прикасаться к себе ниже, хоть Чонин там уже и трогал. Даже два раза. И всё равно, что оба раза были без разрешения Кёнсу. Чонину хотелось бы теперь добровольно. Хотелось, чтобы старший сам позволил ласкать себя, извиваясь в его руках от удовольствия. Хотелось, чтобы Кёнсу и сам касался его своими руками, желая доставить такое же удовольствие. Чонину очень хотелось.       Но Кёнсу продолжал бояться и сопротивляться. Судя по всему, его пугала реакция собственного тела. Да и «неправильность» происходящего. Чонин понимал его, ведь сам потратил несколько лет, чтобы побороть это чувство и, наконец, понять, что во всём этом нет ничего неправильного. Но он не хотел, чтобы и Кёнсу тратил столько же. У них просто не было столько времени, и Чонин должен был заставить старшего сдаться как можно быстрее.       Плохо было и то, что по словам Кёнсу, Чонин ему не нравился. Возможно так оно и было, но Чонин явно не был неприятен ему, а это уже было хорошо. Значит, возможность добиться ответных чувств всё же была. Надо было только ещё немного постараться. Постараться заставить Кёнсу выкинуть из головы все эти мысли о неправильности происходящего. А это было не так то просто.       После того, что произошло в школьной душевой, когда Чонин не смог сдержаться и получил за это в челюсть от самого Кёнсу, он долго размышлял о том, что же ему делать. И пришёл к выводу, что скрываться от старшего давно уже стало бессмысленно. Лучше было всё рассказать и уже так пытаться сблизиться с ним. Чонин специально завалил тест ещё до этого и был безмерно рад, что его план удался, когда родители вынудили Кёнсу снова согласиться позаниматься с ним. Чонину оставалось только убедить старшего в серьёзности своих намерений и уверенно заявить о своём желании — чтобы Кёнсу перестал его ненавидеть. В обмен на это он пообещал защитить его ото всех. И для него самого это не было просто громкими словами. Он знал, что готов пойти на всё ради брата. Готов лезть в драки и получать по лицу, готов потерять свой статус в школе и даже друзей. И почему он не понял всего этого раньше? Почему так долго не мог признать своих чувств? Всё уже давно могло бы быть по-другому.       Хоть Кёнсу и сказал, что не может перестать ненавидеть его, Чонин ему не верил. И он решил, что очень постарается, чтобы ускорить процесс. Он всегда наблюдал за старшим издалека, поэтому не мог не увидеть, как в столовой какой-то третьекурсник специально врезался в него, пачкая разлитым соком и рубашку Кёнсу, и свой поднос. Чонин раздражённо скривился на такой ход и поспешил вмешаться. Обещал же защищать. Позже выяснилось, что третьекурсник занимался борьбой, и Чонин пострадал немного больше, чем рассчитывал, но всё равно был доволен. Его не страшил даже гнев отца, обрушившийся на него за ужином, тем более, что Кёнсу внезапно вступился за него. А наградой ему стали его руки, обработавшие, хоть и без желанной нежности, его раны. Это всё же того стоило.       И как же он был зол, когда увидел ещё свежие синяки на спине старшего. Не смог защитить. Не сдержал обещания. Но ведь он бы не смог, у него была тренировка после занятий. Осознание того, что он действительно не может защитить Кёнсу ото всех, отрезвляюще ударило под дых. Он явно переоценил свои возможности, но сдаваться был не намерен. Всё же с тех пор, как он сам перестал издеваться над братом, запрещая и своим друзьям, над ним стали намного меньше издеваться и остальные.       Кёнсу продолжал бояться его, очевидно, пребывая в непонимании того, чего же младший добивался от него, поэтому Чонин решился на признание. Сказать это в трезвом виде оказалось не так просто, как после стольких бутылок пива, которыми он накидался перед прошлым внезапным признанием. На этот раз он даже в глаза старшему нормально посмотреть не смог. А тот ему даже и не ответил. Но Чонин всё равно остался доволен, потому что Кёнсу теперь знал о его чувствах, и можно было позволить себе действовать свободней.       Чем он сразу же и занялся, когда застал того за обыском своей комнаты. С футболкой получилось неловко, но исход всей этой ситуации был в его сторону. Кёнсу поцеловал его, хоть и не так, как хотелось бы. Слишком невинно. Но этого хватило, чтобы реанимировать сердце Чонина после брошенной Кёнсу фразы о том, что Чонин ему не нравится. Тогда было больно. Он и не думал, что будет так больно услышать эти слова. Но он не был намерен сдаваться так просто. Он был обязан сломать стену, которую Кёнсу выстроил вокруг себя.       С шоколадкой получилось, как в дешёвых сериальчиках для школьниц, которых он на дух не переносил, но объятия со старшим под дождём окупили всё. В тот момент он думал, что готов держать Кёнсу в своих руках вечно, и ему было бы глубоко плевать, если бы их тогда кто-нибудь увидел. Кто знает, сколько бы он мог ещё обнимать старшего, стоя с ним под одним зонтом, если бы тот в какой-то момент не пожаловался, что хочет домой. И Чонин отпустил его, хоть и не без особого труда.       Кёнсу опять избегал его, но ему было всё равно. Он продолжал своё преследование. Сломанный калькулятор разозлил его, но он сдержал себя. Потому что решил больше не пугать старшего. Но тогда у него всё же не получилось. Просто они опять заговорили про тот университет и другой город. От осознания того, что его старший брат скоро уедет, и он не сможет больше его видеть, не сможет прикасаться к нему, в груди Чонина больно сдавило, и где-то внутри с новой силой вспыхнула злость. Нет, он не был готов к этому, у него было так мало времени. Надо было торопиться.       Он придавил Кёнсу к кровати, пресекая всякое сопротивление. Просто он должен был показать ему, что ему нечего бояться, что во всём этом нет ничего неправильного. Он хотел показать Кёнсу, что тот сам этого хочет, ведь он видел, как тот краснел от его близости. Чонин хотел поиграть лишь совсем немного, но не смог сдержаться, когда старший начал отвечать на его поцелуй. Однако залезть в штаны ему не дали, и он решил замучить его поцелуями. Он так давно этого хотел, а потому никак не мог остановиться, терзая чужие мягкие губы своими, толкаясь языком в разгорячённый рот и лаская им чужой. Он не смог остановиться, даже когда Кёнсу отстранился, хватая воздух ртом, снова втягивая его в поцелуй. Он чувствовал, как тот был возбуждён, и это заводило ещё сильнее, заставляя продолжать мучить его даже после того, как тот снова отстранился, говоря, что больше не может. Чонин и сам держался из последних сил. Возбуждение было таким сильным, что становилось даже болезненным, но он продолжал свои поцелуи, от которых страдали они оба.       Наконец, он не выдержал, и отстранился сам. Ему казалось, что прошло часа два, не меньше. Кёнсу под ним тяжело дышал, и ему требовалось больших усилий, чтобы сдержать себя. Не желая натворить глупостей, он поспешил уйти, чтобы заперевшись в ванной, сжать собственный возбуждённый член руками и довести себя до желанной разрядки, представляя себе, как Кёнсу возможно тоже ласкает себя в этот момент.       Теперь надо было дать старшему время обо всём подумать. Он должен был осознать, что ему нравятся поцелуи и прикосновения младшего брата, и перестать, наконец, загоняться тем, что это неправильно. Но больше суток Чонин ждать не смог, поэтому вечером следующего же дня пришёл к нему в комнату за своей дозой новых поцелуев, потому что его самого ломало без них весь день. Однако к его разочарованию, Кёнсу продолжал говорить о «неправильности» и, хоть и слабо, но сопротивляться. Но Чонин больше не мог дать ему время на подумать.       Он решил действовать активней, не боясь зажать старшего в коридоре их дома, когда родители находились в соседней комнате, или в школьном туалете, куда в любой момент мог кто-нибудь зайти. Ему нравилось, как Кёнсу едва сопротивляется, хоть и очевидно, что его всё это возбуждает. Нравилось, как зажимается, краснея от его слов и прикосновений. Чонину, конечно, хотелось взаимности, но чужое неловкое сопротивление возбуждало его не меньше.       Чонин постарался сделать так, чтобы Кёнсу думал о нём постоянно. Он хотел, чтобы старший вспоминал их поцелуи, его руки на своей обнажённой коже, возбуждался и жалел, что не позволял брату доставить себе больше удовольствия. Однако увидев сегодня Кёнсу, Чонин понял, что перестарался. Потому что тот действительно выглядел уставшим, и, глядя на него, можно было сразу сказать, что он почти не спал двое суток. Хорошего было только то, что тот не стал сопротивляться, когда он его поцеловал. И всё. Потому что его руку со своего возбуждённого члена он всё же убрал, не давая, наконец, сделать себе хорошо. Кёнсу явно требовалась разрядка, но он не позволял Чонину касаться себя внизу, всё ещё думая о «неправильности» всего этого. А ведь Чонин держался уже из последних сил.       Усталый вид старшего и его слова о том, как сильно он хочет спать, заставили Чонина недовольно нахмуриться, но он тут же вернул себе самообладание и улёгся рядом, зарываясь пальцами в его мягкие волосы. Кёнсу не сопротивлялся. Он вообще ничего не сказал, а только устало прикрыл глаза. И Чонин лежал рядом, перебирая его мягкие волосы до тех пор, пока он не заснул. И было в этом что-то более интимное, чем самые глубокие поцелуи. Было в этом что-то, что заставляло сердце Чонина трепетать, срываясь в рваном ритме. Что-то необъяснимое, болезненное, но такое приятное.       Чонин бросил взгляд на часы, циферблат которых горел половиной третьего ночи. Ему хотелось спать, но он не мог позволить себе заснуть рядом с Кёнсу, который просто ещё не был готов проснуться вместе. Он бы наверняка скинул его утром с кровати.       Улыбнувшись своим мыслям, Чонин с неохотой убрал руку с нежной кожи и постарался как можно осторожней подняться с кровати. Будить Кёнсу не хотелось совсем, но он всё же не удержался, склоняясь над его спящим лицом и оставляя поцелуй на приоткрытых губах. Кёнсу нахмурился во сне, и Чонин ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.