Хён

      — Хён… — услышал Кёнсу где-то над собой и медленно поднял голову, щурясь от яркого дневного света. Уж слишком долго он просидел с закрытыми глазами, уткнувшись в собственные колени, что даже в тени моста его глазам было слишком ярко, и он не сразу разобрал, кто стоял рядом с ним. Но Кёнсу и не надо было его видеть, он узнал его ещё по голосу. И хоть он и не хотел находиться рядом с ним сейчас, сил подняться и попытаться убежать не было совсем. Поэтому он только устало вздохнул и снова уткнулся лицом в сложенные на коленях руки.       Чонин уселся рядом и придвинулся так близко, что Кёнсу даже почувствовал его дыхание своей кожей, и его почему-то от этого передёрнуло. Или всё же от холода. Он слишком долго сидел на холодной земле в тени этого разваливающегося моста, что теперь чужое тёплое дыхание сильно контрастировало с замёрзшей кожей. Чонин положил руку ему на плечо, но он никак не отреагировал, и тот сильнее сжал пальцами его рубашку, мягко толкая его.       — Хён, — снова позвал он, теперь уже сильнее тормоша его за плечо, — хён, посмотри на меня.       Кёнсу дёрнул плечом, но рука с него не исчезла. Он не хотел разговаривать с младшим. Он вообще не хотел его видеть. Ведь это он был во всём виноват. Кёнсу и так страдал столько лет из-за чувств Чонина к нему, а теперь тот ещё и превращал его в педика и даже не заботился о том, что об этом могут узнать все вокруг, включая их родителей. И ему было всё равно на то, хотел ли всего этого сам Кёнсу. Чонин просто заставлял его, пользовался, ничего не спрашивая. И даже не пытался прятаться, в очередной раз зажимая его на улице или в коридорах их собственного дома.       А ещё сказал, что защитит ото всех, но сделал только наоборот. Если бы не эти грёбанные следы на его шее, оставленные младшим, никто бы не пристал к нему сегодня. Никто бы не заставлял его вставать на колени и показывать, хоть и не по-настоящему, как он «отсасывал» выдуманному ими парню. Хотя нет, выдуманный ими парень был настоящим. Это был Чонин. Вот только Кёнсу ему никогда не отсасывал, и даже никогда не хотел. Но ведь тем парням было всё равно. Да и Чонину будет всё равно, если он захочет получить от него минет. Наверняка, он так же просто поставит его перед собой на колени и заставит взять в рот.       — Хён, я знаю, что произошло, — не отставал Чонин, снова тормоша его за плечо, — посмотри на меня, наконец.       И Кёнсу посмотрел, подняв голову и заглянув ему прямо в лицо. Младший напротив выглядел обеспокоенным, но Кёнсу было плевать на его беспокойство. Наверняка, его беспокоил только он сам.       — Знаешь? — его губы искривила болезненная усмешка, — и как? Понравилось, как я отсасывал тебе?       — Ч-что? — Чонин явно растерялся от таких слов, а, значит, он знал не всё, — но ведь…       — Да, я никогда этого не делал, но вот они были уверены в другом и даже пытались заставить меня показать им, как я это делал.       Голос Кёнсу дрожал, а на последних словах почти сорвался, и он еле сдерживался, чтобы снова не дать волю слезам, уже скопившимся в глазах, поэтому поспешил снова спрятать лицо в руках. Чонин рядом на мгновение затих, очевидно, переваривая сказанное, а, когда до него, наконец, дошёл смысл, он издал что-то похожее на рык и соскочил с места, наконец, отпуская плечо Кёнсу. Он громко выругался сквозь стиснутые зубы и, судя по звуку, со всей силы пнул валявшееся рядом ведро. Кёнсу поморщился, ему почему-то от такой реакции младшего ещё сильнее захотелось разреветься.       — Этого я не знал, хён, — Чонин снова сел рядом, на этот раз обнимая его за плечи. Он говорил тихо и почти на самое ухо Кёнсу, — клянусь, они заплатят за это, только скажи мне, кто это сделал? Скажи кто?       — Ты, — воскликнул Кёнсу, выпрямляясь, и, сбросив с себя чужую руку, изо всех сил оттолкнул младшего от себя, — Это ты во всём виноват. Только ты!       Кёнсу всё же не сдержал слёз, а Чонин напротив него выглядел удивлённым и испуганным такой реакцией. От толчка он завалился в сторону и теперь пытался подняться, хватаясь за стену.       — Кёнсу, — позвал он, стараясь поймать его за руки, но Кёнсу изо всех сил жался в стену и в контейнер, стоящий справа от него, отчаянно отбиваясь от его рук. Он только теперь пожалел, что не убежал с самого начала, потому что больше у него такой возможности не было. Хотя действительно ли он хотел убежать? Разве он не сидел здесь всё это время и не надеялся, хоть и не признавался себе в этом, что Чонин придёт и заберёт его? Просто потому что больше некому.       — Не трогай меня, — продолжал упираться он, чувствуя, как по щекам предательски бегут слёзы. Чонину всё же удалось поймать его руки, и теперь он тянул его на себя, но Кёнсу не давался, — ты сказал, что защитишь ото всех, но это из-за тебя они напали на меня. Из-за тебя стали шутить про это.       — Кёнсу, успокойся, — Чонин перестал дёргать его и просто замер, продолжая сжимать его руки своими пальцами, — я знаю, что виноват, прости меня. Я больше не буду оставлять следы.       Кёнсу от возмущения даже дышать перестал. Значит, это всё, за что он извиняется?       — Дело не только в этом, — воскликнул он, снова дёргая руками, но тот их не отпускал, — я говорил, что ты мне не нравишься, Чонин. Я говорил тебе это, но ты всё равно пристаёшь ко мне, заставляешь делать то, чего я не хочу. Говоришь что-то о своих чувствах ко мне, но о моих не думаешь, — Кёнсу набрал в грудь побольше воздуха, — у меня нет к тебе никаких чувств, Чонин, я не хочу быть с тобой.       Кёнсу замер, испуганно глядя на младшего. Кажется, он только что обманул его, да и себя. И Чонин выглядел так, словно только что услышал что-то очень ужасное. Возможно для него прозвучавшие слова таковыми и были, Кёнсу этого не знал. Ему вдруг стало очень стыдно за то, что он только что сказал. Он подумал, что Чонин теперь уйдёт, но вместо этого тот вдруг резко притянул его за руки и крепко обнял, прижимая к себе.       — Ч-чонин? — выдохнул Кёнсу, упираясь руками ему в грудь. Почему-то сопротивляться не хотелось совсем.       — Я не верю тебе, хён, — зашептал Чонин, опаляя дыханием его шею, — я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно всегда так бьётся, когда я рядом. Ты слышишь? — он вдруг замолчал и даже дышать перестал, и Кёнсу только теперь обратил внимание на то, как сильно билось его сердце, словно пыталось вырваться из его груди. Он тут же постарался унять его, отчего-то начиная смущаться. Но вместе с его сердцем билось и сердце Чонина. Он чувствовал его. Оно билось так же неистово, будто тоже рвалось наружу. Чонин, наконец, выдохнул и продолжил, — и ты всегда смущаешься, когда я обнимаю тебя. Или целую. Иногда ты отталкиваешь меня, но я знаю, что тебе это нравится. И я ни за что не поверю, что ты не испытываешь ко мне абсолютно ничего.       — Отпусти, — жалобно протянул Кёнсу, сильнее упираясь младшему в грудь, но тот только крепче сжал его в своих объятиях.       — И не подумаю, — прошептал он, — я ведь говорил тебе о своих чувствах, просил прощения за то, что сделал. Я действительно пытаюсь всё исправить, но ты продолжаешь меня отвергать и думать о том, как всё это неправильно.       Кёнсу казалось, что он уже залил слезами всё плечо младшего, но остановиться никак не мог. Слова застряли где-то в его горле, и он только и мог, что прикрыть глаза и смаргивать влагу со своих ресниц.       — Всё правильно, хён, всё так, как надо, — голос Чонина оставался спокойным, но его руки слегка дрожали на плечах Кёнсу, — я был таким трусом всё это время, ты ведь знаешь. Но я исправлюсь. И я обещаю, что никто никогда не узнает о нас. Только прошу, не отталкивай меня, ты мне нужен. Очень.       Кёнсу, кажется, забыл выдохнуть. Эти слова наполнили его изнутри чем-то тёплым, даже горячим. Его лицо снова горело, и он был рад, что младший не видел его сейчас. А ещё он не знал, что ответить. Но этого и не потребовалось, потому что Чонин продолжил говорить сам.       — Знаешь, я ведь всё равно не отпущу тебя, — он усмехнулся, но прозвучало это как-то горько, — я слишком долго ждал этого, — он вдруг замолчал, глубоко вдыхая, а затем выдал, — я люблю тебя, хён.       Кёнсу показалось, что его за секунду окунули в ледяную воду, а потом засунули в раскалённую печь. Внутри всё словно перевернулось, и он сдавленно выдохнул, пытаясь заставить своё сердце снова биться. Почему? Почему эти слова заставляли его так странно чувствовать себя? Может, потому что он слышал их впервые? Или потому что ему их говорил Чонин? Кёнсу не знал, на что похожа любовь, но он много читал о ней и видел в фильмах. Если Чонин говорил искренне, то неужели он действительно испытывал к нему такое сильное чувство, как любовь? Если до этого чувства младшего казались ему чем-то несерьёзным и даже детским, то теперь он уже не был в этом уверен.       Он только теперь подумал о том, как наверняка всё это время страдал сам Чонин. Кёнсу и не представлял, какого это, когда ты любишь того, кого любить запрещено обществом. И ты запрещаешь себе любить этого человека, но продолжаешь испытывать к нему это чувство и не можешь даже прикоснуться, когда хочется. Каждый день боишься, что кто-то узнает твою тайну. Начнёт презирать. А ещё ужаснее каждый день видеть в глазах того, кого ты любишь ненависть к себе. Наверное, это всё и испытывал Чонин все эти годы, но Кёнсу было всё равно не понять какого это. Так же как и Чонину не понять того, каково всё это время было ему самому.       Кёнсу снова не знал, что ответить, поэтому просто обнял младшего в ответ. Поднял не слушающиеся руки и зацепился пальцами за пиджак на его спине. Это было всё, на что он был способен. Но младшему, судя по всему, и этого было достаточно. Он замолчал, и Кёнсу тоже. Он не знал, сколько они просидели так в обнимку, но руки уже стали уставать, а слёзы постепенно высыхали. Наконец, когда он в очередной раз шмыгнул носом, Чонин отстранился, заглядывая ему в лицо.       — Не плачь, хён, — он взял его лицо в руки и принялся вытирать почти высохшие дорожки слёз большими пальцами, — я не могу смотреть, как ты плачешь.       Кёнсу хотел сказать, что уже не плачет, но слова снова застряли в горле. На самом деле ему было очень стыдно за то, что он устроил. В особенности за то, что разревелся на его глазах. Он ведь почти никогда не плакал. Чонин улыбнулся, глядя на него, а затем наклонился ближе и мазнул губами по его щеке. А затем ещё. И ещё.       — Чонин, — позвал Кёнсу, внезапно решившись задать интересующий его вопрос.       — Мм? — отозвался тот, продолжая мягко целовать его кожу теперь уже почти у самого уха.       — За что ты меня любишь? — произнести это вслух оказалось легче, чем он думал, но вот смотреть на Чонина, который, услышав это, тут же отстранился и посмотрел прямо в глаза, было неловко.       — Я не знаю, хён, — пожал плечами он, улыбаясь самыми уголками губ, — я всегда восхищался тобой, знаешь? Ты очень сильный. И красивый, — он снова провёл рукой по его лицу.       Он опять повторил эту фразу, но Кёнсу не считал себя сильным, а тем более красивым. Он считал себя самым настоящим слабаком. Тогда почему же Чонин думал иначе? Потому что он терпел все эти издевательства и никому не жаловался? Но ведь если бы он был по-настоящему сильным, то смог бы дать своим обидчикам отпор. А он так и не смог, хоть и пытался.       — Надо идти домой, тут холодно, — снова заговорил Чонин, оглядываясь по сторонам, — где твой пиджак?       — В раздевалке, — буркнул Кёнсу, ёжась от холода. Он и не заметил, как сильно замёрз, — я не успел его забрать.       — Хорошо, тогда сейчас я отведу тебя домой, а потом вернусь в школу и заберу его. Мои вещи тоже остались в школе.       — Я и сам дойду до дома, — попытался отговорить младшего Кёнсу. В школу с ним он бы не пошёл, не хотел туда возвращаться, а вот до дома и сам смог бы дойти, чтобы Чонин не ходил туда-обратно.       — Нет, мы пойдём вместе.       Чонин поднялся с места и потянул за собой Кёнсу, принимаясь отряхивать его рубашку, испачкавшуюся на спине от соприкосновения с грязной стеной. Безрезультатно. Чонин и сам был весь в земле, но свою форму очищать не спешил.       — Мы всё равно сейчас снова испачкаемся, — сказал Кёнсу, убирая от себя его руки, — нам же ещё подниматься наверх.       Чонин тяжело вздохнул.       — И почему ты не мог просто побежать домой?       Кёнсу не ответил, и они вместе вышли из-под тени моста, подыскивая наиболее удобное место, чтобы подняться наверх. Как оказалось, подниматься было легче, чем спускаться, тем более, что теперь Кёнсу был не один, но они всё равно перепачкались ещё сильнее. Поэтому, придя домой, Чонин сразу же сказал Кёнсу идти в душ, а сам, переодевшись в другую одежду и вымыв руки, пошёл обратно в школу. Кёнсу сделал, как младший и сказал, а затем спустился на кухню, чтобы разогреть себе еды. Пообедать-то ему сегодня так и не удалось.       Когда Чонин вернулся, Кёнсу ждал его на кухне с двумя разогретыми порциями и заваренным чаем, а на его удивлённый взгляд просто ответил:       — Ты ведь тоже так и не поел сегодня. Давай пообедаем вместе.