Хён

      Всю следующую неделю Чонин не ходил в школу, оправдываясь тем, что у него болела нога. И если поначалу он действительно почти не мог передвигаться самостоятельно, то к концу недели его нога уже почти не болела, и он уже мог ходить на уроки, если бы отец подвозил его утром до школы. Вот только родителям Чонин об улучшениях ничего не говорил, продолжая делать вид, что нога всё ещё ужасно болит, чтобы те, конечно же, позволяли ему валяться целыми днями дома. Чем он и наслаждался, совсем не думая о том, что врать вообще-то нехорошо, а особенно родителям. Хоть эта ложь и не была такой уж ужасной по сравнению с остальной их ложью, которой они кормили своих родителей все эти годы. И даже сейчас продолжали многое от них скрывать.       Из-за этого Кёнсу всю неделю приходилось ходить в школу одному. И поначалу он чувствовал себя ужасно неуверенно, совсем отвыкнув приходить без Чонина, обедать без Чонина и возвращаться без него же. Но всё это время, несмотря на отсутствие рядом младшего, к нему на удивление никто не приставал, поэтому неделя прошла для него без каких-либо проблем, и настаивать на том, чтобы младший всё же пошёл в школу, он не стал. Да даже если бы над ним всё же начали издеваться, он бы всё равно промолчал. Незачем Чонину о таком знать. И для Кёнсу видеть то, как младший целыми днями сидел у себя в комнате, было ужасно непривычно. На всегда полного энергии Чонина это было непохоже, но казалось, будто тот просто решил устроить себе недельный отдых от всего. А ещё он явно был расстроен, что не мог ходить на тренировки.       И если со вторым они ничего поделать не могли, то всю свою копящуюся за день постоянного лежания на кровати энергию Чонин решил расходовать на секс, требуя его от Кёнсу иногда по нескольку раз в день. Но Кёнсу не мог принимать его в себя каждый день, ещё и по нескольку раз, о чём ему постоянно приходилось напоминать Чонину, предлагая другие, не менее действенные способы получить удовлетворение. Да и весь их секс ограничивался тремя позами, в которых младшему не приходилось особенно двигаться. И если поначалу Кёнсу нравилось руководить процессом, то где-то в середине недели ему нестерпимо захотелось, чтобы младший, как всегда делал это раньше, сам завалил его на кровать, подминая под себя и придавливая сверху своим горячим телом. Захотелось, чтобы крепко держал своими руками, входя в его тело предельно глубоко и нестерпимо грубо, как он это умел. Чтобы было трудно дышать и голова кружилась. Но пока что это было невозможно, и Кёнсу оставалось только ждать.       В итоге только он знал о том, что у Чонина с ногой уже было всё достаточно нормально, чтобы ходить в школу. Тот даже своим дружкам ничего не сказал, когда под конец недели те наведались к ним домой. Кёнсу пришлось открыть им дверь и впустить внутрь, выслушав при этом несколько десятков шуток в свой адрес. Друзья Чонина пришли принести ему конспекты, как их попросил преподаватель, но задержались в его комнате почти до вечера, всё же соизволив уйти до прихода родителей. Кёнсу даже не вышел их провожать, чтобы закрыть за ними дверь.       Как раз к этому времени все вокруг стали обсуждать приближающиеся вступительные экзамены, но, казалось, будто младший об этом ничего даже и не слышал, потому что всё время только и делал, что спал, играл в игры и изредка делал домашнее задание, которые ему присылали по мейлу, практически ни с кем не контактируя всё это время. По крайней мере, Кёнсу был уверен, что младший совсем не думал о приближающихся вступительных экзаменах, потому что с ним он о них пока тоже не говорил. Да и сам Кёнсу не стремился начать обсуждать с ним это, частенько запираясь в своей комнате, чтобы готовиться.       Однако, как он и предполагал, день, когда эта проблема вылезла наружу, всё же настал. И закончилось всё совсем не так, как ему бы этого хотелось.       Это произошло в субботу вечером, когда Чонин впервые за неделю, наконец, сам спустился на первый этаж, чтобы поужинать вместе со всеми. И сначала всё шло, как обычно, пока в какой-то момент мать не заговорила с Кёнсу.       — Мне сегодня звонили из школы и сказали, что ты ещё не сдал какие-то документы.       — Сдам в понедельник, — безразлично отмахнулся он, — просто забыл.       — Совсем со своей подготовкой к экзаменам обо всём забываешь, — запричитала мать, — не нагружай себя так сильно, я уверена, что ты и без этого поступишь в свой Сеул.       Встрепенувшись от этих слов, Кёнсу быстро перевёл взгляд на сидящего перед ним Чонина, который, казалось, никак не отреагировал на это, продолжая пережёвывать свою еду, сосредоточив взгляд на тарелке. И, казалось, что всё было спокойно, но Кёнсу всё равно не хотел продолжать эту тему за столом, хоть и был рад, что, наконец, они с младшим смогут об этом поговорить. Теперь-то уж точно было не отвертеться.       — Я не нагружаю себя, — возразил он, принимаясь неловко перебирать палочки пальцами.       — Может, хотя бы эти три недели не будешь ходить на вечерние занятия? — продолжала женщина, — ведь дома спокойней готовиться. Не думаю, что последние три недели так повлияют на твои шансы поступить туда, куда ты хочешь. Ещё успеешь завалить себя учёбой там.       Кёнсу и сам уже об этом думал, но они ещё не закончили очень важную тему на занятиях, потому он хотел ещё немного походить туда.       — Брошу через пару дней, — озвучил свои мысли он, — просто хочу… — Чонин напротив него, как ни в чём не бывало, встал из-за стола и, буркнув что-то про то, что наелся, прихрамывая, поплёлся в сторону лестницы, — я просто…       Оборвав себя на половине предложения, Кёнсу хотел было подняться следом, но мать вдруг остановила его, положив свою руку на его.       — Что просто, милый? Если хочешь, я сама позвоню и скажу, что ты больше не будешь ходить.       — Я и сам могу, — попытался быстрее отмахнуться от неё он, глядя на то, как младший уже скрылся на лестнице, — в понедельник схожу последний раз.       — Хорошо, тогда ещё кое-что, — не унималась она, — в день экзамена отец повезёт тебя в школу на машине.       — Зачем? — вскинул бровь Кёнсу, — идти ведь совсем недалеко.       — Так спокойней, не спорь.       И он не стал спорить, хоть и считал эту идею бессмысленной, потому что ему хотелось быстрее подняться и поговорить с Чонином. Он осторожно высвободил руку и вышел из-за стола, взбираясь по лестнице. Комната младшего вполне предсказуемо оказалась заперта. Он подёргал ручку пару раз, а затем постучался.       — Чонин? — осторожно позвал он, всё ещё надеясь, что им удастся сегодня поговорить.       Но Чонин ему не ответил. Вместо этого он включил у себя в комнате музыку, да так громко, что Кёнсу поморщился. Стучать в дверь и звать его сегодня явно было бесполезно, тот ему всё равно не откроет. Чёртов Чонин снова вёл себя как ребёнок, обиделся и заперся у себя в комнате. Но Кёнсу был уверен, что долго обижаться и злиться младший не будет и завтра же они смогут нормально поговорить. Да и унижаться, стоя у него под дверью, не хотелось, поэтому, недолго думая, он всё же пошёл к себе.       Но как же его это раздражало. Разве имел Чонин право обижаться? Ведь с самого начала знал, что Кёнсу собирался поступать в другой город. Знал и всё равно начал их отношения. А теперь вот обижался. Неужели действительно надеялся, что Кёнсу останется с ним? После всего того, что было? Кёнсу не был виноват в том, что хотел уехать. Он был обязан уехать. Почему Чонин этого не понимал?       И почему Кёнсу вообще волновало мнение Чонина? Ведь по большей части изначально он хотел уехать из этого города именно из-за него. А что теперь? Они слишком сблизились. Он не хотел, но так вышло. Он сам подпустил Чонина так близко к себе, сам дал ему надежду, и сам же начал что-то чувствовать. Но даже этого было недостаточно, чтобы он остался. Его чувства к Чонину не были настолько сильны, чтобы погрязнуть в этом городе на всю оставшуюся жизнь. Нет, он не сможет здесь остаться, здесь ему не место. И Чонин никак его не переубедит, даже если пообещает любить и защищать до конца жизни. Кёнсу не волновало мнение Чонина, не волновали и его чувства. Чонин был сам виноват, что влюбился, и Кёнсу был уверен, что не любил его так же.       Но почему же от всего этого было так паршиво? И в груди будто что-то скручивало.       Заснул Кёнсу только после полуночи, долго ворочаясь от надоедливых мыслей, роившихся в голове, и он совсем не ожидал, что проснётся посреди ночи от чьих-то прикосновений. Циферблат часов горел половиной третьего ночи, а на его кровати сидел Чонин, едва ощутимо оглаживая его лицо горячими пальцами.       — Чонин, — воскликнул Кёнсу, пытаясь усесться на кровати, но младший ему этого сделать не дал, несильно надавливая на грудь и заставляя опуститься обратно.       — Тише, хён, — прошептал он, — родители спят.       — Почему ты заперся от меня? — тут же возмущённо спросил Кёнсу. Он никак не ожидал, что младший придёт к нему ночью, но то, что тот пришёл сам, всё же было хорошо. Это значило, что он уже всё обдумал и успокоился, — я хотел с тобой поговорить, а ты…       — Я разозлился, — пожал плечами тот.       — Почему? — не унимался Кёнсу, всё же приподнимаясь и усаживаясь на кровати, прямо напротив него. От младшего несло сигаретами, и он невольно нахмурился.       — Ты ничего не говорил мне про то, что всё же уедешь, — сказал Чонин.       Кёнсу растерялся. Это всё же была его вина. Или нет?       — Ты и сам у меня ничего не спрашивал, даже зная, что скоро экзамены. Ни за что не поверю, что ты не думал об этом.       — Я надеялся, что ты останешься, — просто ответил Чонин, — а ты хочешь меня бросить.       Кёнсу снова растерялся. Значит, вот как это всё воспринимал младший. Он думал не о том, что Кёнсу просто уезжает в другой город, потому что там ему, возможно, будет лучше, а о том, что Кёнсу его бросает. Чонин думал только о себе. И как Кёнсу мог только надеяться, что тот поймёт его?       — Я бросаю не тебя, — всё же спокойно сказал он, не желая начинать ругаться из-за этого. Тем более, сейчас, — я бросаю этот город.       — Я знаю, — Чонин с силой сжал пальцы в кулаки, — но это ведь одно и то же.       Кёнсу в своей голове пытался здраво оценить ситуацию. Младший явно всё ещё злился, и злить его сильнее ему совсем не хотелось. Но он не мог ничего поделать. Им надо было во всём разобраться и как можно быстрее.       — Ты ведь с самого начала знал, что я не собираюсь здесь оставаться, — продолжал он, — я просто не могу здесь остаться, а ты думаешь только о себе.       Чонин замолчал. Его взгляд в темноте показался Кёнсу отчего-то пугающим. Он абсолютно точно был зол, просто не показывал этого, сдерживаясь. И это его молчание пугало ещё сильнее. Наконец, он заговорил.       — Ты ведь знаешь о моих к тебе чувствах, хён.       Кёнсу кивнул, взволнованно ёрзая на месте.       — Я так старался всё исправить, и мне казалось, что у меня это получилось, — он покачал головой, будто отгоняя от себя какие-то мысли, — я думал, что ты тоже ко мне что-то испытываешь.       — Так и есть, Чонин, — Кёнсу протянул руку и накрыл ладонью крепко сжатые в кулак пальцы младшего, принимаясь мягко их разжимать.       — Тогда почему бы тебе не остаться со мной.       — Я не могу. Понимаешь?.. — Кёнсу не успел договорить. Чонин вырвал свою руку из его пальцев и резко поднялся с кровати, — Чонин, — испугано позвал он.       — Прости, что разбудил тебя, хён, — спокойно ответил тот, но Кёнсу в его голосе отчётливо расслышал стальные нотки недовольства вперемешку со злостью, — больше не буду мешать тебе.       — Чонин, — Кёнсу хотел остановить его, но запутался в одеяле, и, когда ему, наконец, удалось подняться с кровати, младший уже ушёл, тихо захлопнув за собой дверь его комнаты.       Кёнсу смотрел на закрытую дверь какое-то время, а потом запустил в неё подушкой, не в силах больше сдерживаться.       Чёртов Чонин, почему он так поступал? Он не имел на это права.