За семью печатями

      Дни, подобные этому, Хэйвуд не просто любил, а по-настоящему обожал.       Обычно это обожание продолжалось недолго, пока обстоятельства не вынуждали Хэйвуда покинуть тёплое помещение, вновь высунувшись на улицу, оказавшись в облаке холодного воздуха и промозглого ветра, забиравшегося под полы куртки и основательно там хозяйничавшего.       После того, как идиллию нарушали, он почти физически ощущал, что уровень серотонина стремительно идёт на убыль, хорошие эмоции угасают, оставляя за собой лишь глухое раздражение, и больше нет ничего, кроме этого мерзкого чувства.       Странно, но сегодня Хэйвуда даже дождь и ветер, бросавший пригоршни холодных капель в лицо, нисколько не смущали. Наверное, потому, что утро началось на позитивной ноте. Впервые за долгое время закон жизни, гласивший, что события жизни, последовавшие за пробуждением, задают тон всему дню, не оказался криком в пустоту.       Хэйвуд по неизвестным ему самому причинам, чувствовал себя окрыленным. Проснулся он раньше, чем прозвонил будильник, несколько минут понежился в постели, дожидаясь, пока окончательно не улетучится сон, принял душ, напевая нечто неопределённое – смесь из хитов прошлых лет. Выпил чашку любимого чая, требующего особого подхода, а потому чаще всего остающегося в утренней спешке невостребованным.       Хэйвуд даже выбору наряда посвятил особое внимание, вспомнив о том, что вообще-то является генеральным директором агентства, фактически – лицом его, потому обязан выглядеть на все сто, не отдавая это преимущество Джасперу. По радио передавали стандартные сообщения о текущих котировках акций на биржах, говорили о погоде, обсуждали очередные книжные новинки, сходу громко о себе заявившие.       В лидерах раз за разом оставались детективные и любовные романы, иногда – смесь их. Периодически их подвигали с первых строк очередные пособия, призывающие взять себя в руки и изменить жизнь к лучшему, но на этой неделе подобным опусам места в списке бестселлеров не нашлось.       Пара сюжетов Хэйвуда заинтересовала, хотя он не помнил, когда в последний раз прикасался к книгам детективной направленности. После того, как он с головой погрузился в реальные расследования, выдумка слишком сильно бросалась в глаза, и общее очарование сюжета и героев меркло перед чрезмерной гиперболизацией крайне редких в реальности событий.       Офис с утра встретил Хэйвуда праздничным настроением.       Хилари, их секретарь, праздновала день рождения.       В честь этого события она принесла на работу торт и угостила всех приятелей из своего и соседнего офисов. Небольшой кусок достался и Хэйвуду. Непосредственно момент раздачи он пропустил, потому получил свою долю ближе к завершению рабочего дня, когда, наконец, покончил со всеми встречами – случайными вкупе с запланированными – и вернулся.       Клубничный джем медленно растекался на языке, добавляя кисло-сладких нот к общему вкусу дня, пробуждая очередной виток воспоминаний.       Капли дождя стучали по стеклу. Редкие прохожие, которым не повезло оказаться на улицах в это время, вероятно, зябко ёжились, цедили сквозь зубы ругательства, костеря на все лады переменчивую погоду и спеша к метро.       Хэйвуд сидел, закинув руки за голову, прикрыв глаза и наслаждаясь собственным одиночеством.       В разное время оно и эмоциональную окраску получало различную. Сейчас, на удивление, не несло в себе ничего удручающего, лишь умиротворение и спокойствие.       В кармане куртки лежала визитка с номером телефона, перехваченным у бойкой девицы, с которой он познакомился днём в китайской забегаловке, где была назначена встреча с давним знакомым.       Когда Хэйвуд уволился, Джеймс продолжал держаться за должность офицера и жаждал добиться огромных высот в полиции Нью-Йорка. Тем удивительнее было знать, что, спустя несколько лет, он решил порвать с местным подразделением, собрал вещи и рванул в Калифорнию, заявив, что здесь рано или поздно свихнётся. Для счастья ему нужно солнце, очень много солнца, и только Калифорния способна удовлетворить его потребности. Его не волновало, что все былые достижения при увольнении автоматически аннулируются, и он, только-только получивший повышение, вновь станет офицером. Джеймс махнул на это рукой и уехал.       Его возвращение стало для Хэйвуда полной неожиданностью. Они случайно столкнулись в гипермаркете, куда Хэйвуд заглянул ради пополнения запасов кофе в офисе, слово за слово стали вспоминать о прошлом и договорились позже пересечься в ближайшем кафе. Ближайшим оказалось заведение с хромающей на обе ноги стилизацией, многочисленными фонариками красного цвета, украшенными золотистой бахромой и кисточками. На стенах теснились изображения драконов, при входе в помещение раздавался мелодичный звон, а воздух был пропитан ароматами экзотических специй. Заказывать что-то Хэйвуд в одиночестве не решался, потому просто занял место и перелистывал меню, прикидывая, что здесь можно приобрести без риска и опасений за собственное здоровье.       Видимо, он, озадаченный этой мыслью, показался окружающим людям мечтателем, витающим в облаках, а то и вовсе бесконечно влюблённым, поскольку к столику подобрался музыкант-дилетант, неизвестно, каким ветром занесённый в стены заведения. Играл он не то, чтобы очень хорошо, пел и того хуже. Однако всерьёз гордился своими вокальными данными и предложил за символическую плату в пять долларов исполнить серенаду для дамы сердца Хэйвуда, когда она появится.       – Заплачу десять, если оставишь меня в покое, – пообещал Хэйвуд, достав из бумажника нужную купюру.       Потенциальный исполнитель серенад вмиг расцвёл, ловкие пальцы выхватили деньги из рук Хэйвуда. Больше предложений не поступало.       Вскоре появился Джеймс, забрал себе тонкую папку, пролистал, почти не глядя на представленный ассортимент. Не колеблясь особо, заказал лапшу и говядину в кисло-сладком соусе. Хэйвуд остановил выбор на морепродуктах и овощах, приготовленных в воке.       Джеймс говорил много, долго, громко. С тех пор, как они виделись в последний раз, его манера общения почти не изменилась. Он был всё таким же шумным, подвижным, много жестикулировал, отпускал миллион шуток в минуту, сам же смеялся, задавал вопросы и нёсся вперёд, не ожидая ответа на них.       Из этого разговора Хэйвуд узнал, что бывший коллега работает в полиции Калифорнии, несколько лет назад женился и теперь воспитывает дочь. В Нью-Йорке оказался не по рабочим делам.       – Мои старики двадцать пять лет вместе прожили. Представляешь? – оживлённо говорил он, прожевав очередной кусок говядины и хищно нацеливаясь на другой; соус на тарелке растекался оранжевой лужицей. – Вот и собираемся всей семьёй.       Потом, передвинув пустые тарелки на край стола, он всё с тем же, неугасающим восторгом показывал Хэйвуду фотографии супруги и дочери, сохранённые в телефоне.       Хэйвуд разглядывал их с интересом, соглашался, что обе – красавицы, и Джеймсу невероятно повезло.       Даже о семейной жизни сегодня было поразительно легко разговаривать, хотя, чаще всего посиделки, перетекающие в обсуждение подобных тем, заставляли Хэйвуда нервничать и чувствовать себя так, словно он со всего маху опустился на ежа. А все иголки разом впились ему в задницу.       В этот раз ничего подобного не наблюдалось.       Хэйвуд рассказывал о детективном агентстве, о том, как буквально пару месяцев назад они смогли накрыть крупную партию контрафактной продукции, о клиентах, об интересных событиях в жизни их небольшого, но дружного коллектива. Припоминал смешные ситуации, наполняющие их будни.       По большей части, он говорил именно о работе, предпочитая не сворачивать на скользкую дорожку, но потом разоткровенничался и признался, что на личном фронте всё без перемен. Он по-прежнему, находится в поиске. Но это не повод опускать руки, верно? Любовь – непредсказуемая штука, приходит не тогда, когда её жаждешь, а лишь в тот момент, который сама посчитает наиболее подходящим.       Произнося это, впервые за долгое время не почувствовал себя мерзким лжецом и умудрился – невиданное дело! – лучезарно улыбнуться. В конце концов, спешить ему было некуда. Если кого-то вопросы его личной жизни и заботили, то, по большей части, посторонних людей, желавших свести его со своими знакомыми, наскоро слепив из двух одиночек очередную ячейку общества.       Хэйвуд такие «вроде как дружеские посиделки» откровенно ненавидел. Он с трудом выносил попытки посторонних строить жизнь за него. С детства привык, что нельзя опираться на кого-то кроме себя. А вообще-то, откровенно говоря... Просто не на кого. С тех пор в его жизни изменилось немногое.       Хэйвуд неплохо сходился с людьми, но разоткровенничаться с ними не получалось. Ни один из новых знакомых не пробудил желания довериться ему по максимуму. Несколько раз Хэйвуд ловил себя на мысли, что может это сделать, если очень постарается, и желание найти единомышленника разрушит внутренние блоки. Но потом напоминал себе, что однажды уже совершил ошибку, проникся, привязался и остался в одиночестве.       Можно было обвинить во всём случившемся его. Мёртвым ведь наплевать, что о них думают.       Но Хэйвуда передёргивало от этой мысли.       Однажды, проникнувшись уверенностью в том, что поступает правильно, всё-таки купил билет, прилетел в пункт назначения и отправился на кладбище. Наорать на выцветающую фотографию, швырнув на землю очередные цветы, не получилось.       Отправляясь сюда, он был уверен, что сделает это. Реальность раскатала его тонким слоем по асфальту, вывернула душу наизнанку и разодрала на миллион тонких нитей.       Крик застрял в глотке, сдавил и процарапал острыми, жёсткими когтями, похожими на бритвы. Наружу прорвались только слёзы.       Вечер этого дня, условно названного временем распределения акцентов, прошёл в пьянстве и созерцании потолка гостиничного номера.       На следующее утро Хэйвуд проснулся с мыслями о необходимости прекратить хвататься за детские воспоминания. Ведь это почти смешно – настолько яростно удерживать их рядом, учитывая, что с тех пор воды утекло огромное количество. Борьба шла с переменным успехом несколько лет, а победитель пока так и не определился.       Сменялись сезоны, мелькали перед глазами новые лица...       Отца Хэйвуд похоронил несколько лет назад.       Очередная бытовая ситуация, ничего удивительного. Драка с пьяными дружками, глубокое ножевое ранение и – финальным аккордом – летальный исход.       Иногда Хэйвуду было дико в этом признаваться, но узнав от бывших коллег о смерти отца, он испытал, в первую очередь, омерзение и стыд, только потом, гораздо позднее – блёклые отголоски жалости.       Мать с отцом развелась гораздо раньше, чем стала вдовой. Добровольно прошла курс лечения в клинике и, насколько Хэйвуд знал, держала себя в руках. Они общались редко. Он приезжал к ней раз в месяц, они разговаривали, обменивались немногочисленными новостями и расставались, прощаясь на очередные четыре недели. Их встречи напоминали пересечения инспектора из государственного учреждения с подшефным, а не тёплые отношения матери и сына.       Даже теперь они не стали по-настоящему близкими друг другу. Праздничные дни оба проводили порознь, отделываясь скупыми поздравлениями по телефону.       С друзьями обсуждать собственное одиночество было не с руки. Слишком глупо и неловко называть причину, способствующую расставанию, в большинстве случаев.       Хэйвуд не сомневался, что стоит только Шарли и Джасперу услышать правду, как они тут же покрутят пальцами у виска. Даже Шарлин, побывавшая в подобной ситуации.       Стоило признать, что собственные промахи и неудачи подтачивают решимость.       Сказать он может, какие угодно слова. Посмеяться над тем, что не сложилось, отшутиться или проявить немного агрессии, послав любопытного собеседника, но в глубине души он будет знать истинную причину всего. И именно от осознания этого станет не по себе.       Сегодня впервые за долгие годы он говорил то, что думал.       Сегодня он впервые верил своим словам.       Когда Джеймс, извинившись, уехал, к Хэйвуду подсела девушка, всё это время бросавшая в его сторону заинтересованные взгляды. Разговор, завязавшийся между ними, был лёгким, непринуждённым и Хэйвуда действительно заинтересовал. Потому, когда ему предложили визитку, отказываться не стал.       – Позвони мне, красавчик, – произнесла девушка, поднимаясь из-за столика, подмигнула на прощание и удалилась.       По дороге в офис Хэйвуд притормозил и присмотрелся к отражению в витрине. Он видел на своём лице искреннюю улыбку, а не показательную маску, умело прилаженную к коже с утра.       День, начавшийся прекрасно и прошедший замечательно, под финал должен был ознаменоваться чем-то не менее потрясающим.       На город уже спустились сумерки, но о том, что он утонет в темноте, и речи не было. Всюду вспыхивали огни вывесок, яркая реклама, зажигались многочисленные фонари. Нью-Йорк заслуженно носил статус города, в котором ночная жизнь может дать фору дневной активности.       Люди меняются стремительно, почти до неузнаваемости. И тот, кто казался днём невероятно серьёзным трудоголиком, вечером проявит себя в ином качестве.       Белые воротнички, наконец, избавляются от вечных строгих костюмов и железных оков принципов, после чего отправляются на поиски приключений, новых знакомств и ярких ощущений.       Хэйвуд гадал, что столь значимого может случиться в его жизни, но, признаться, на ум масштабных идей не приходило. Разве что перед глазами вставал образ девушки из кафе. Можно было достать карточку из кармана, набрать номер телефона и предложить встретиться, чтобы провести этот вечер – в перспективе и ночь – вместе.       За последний час он дважды порывался это сделать, но, поразмыслив немного, раз за разом откладывал звонок на потом. Стук, раздавшийся в тишине, от соприкосновения с полом ручки, случайно сброшенной со стола, заставил Хэйвуда выпасть в реальность, окончательно отогнав многочисленные мечты. Хэйвуд потянулся, соединил пальцы между собой, выгибая их до хруста.       С этим днём прощаться не хотелось и если бы его удалось повторить ещё раз, Хэйвуд, не раздумывая, ответил бы согласием. Конечно, можно было попытаться последовать советам психологов, проникнуться этой атмосферой и постараться прихватить её частицу в дни грядущие, но Хэйвуд попросту не знал, как делается нечто подобное.       Вероятно, именно по причине нежелания окончательно расставаться с уходящим днём, Хэйвуд не торопился покидать офис, коротая вечер в этих стенах.       Смахивал пыль со стола, хотя её и так не особенно много было. Проводил пальцами по корешкам папок, мысленно возвращаясь в период, когда их дело только-только стартовало, и судьба этого предприятия находилась под большим вопросом. Всё равно, что игра в русскую рулетку. Выстрел или осечка? Удача или поражение? Продление лицензии или же ликвидация зарегистрированного предприятия?       Они рискнули и выиграли, несмотря ни на что...       Вечер стремительно приближался к завершению. Все папки были расставлены по местам, сведения занесены в базы данных, отчёты о проделанной работе прикреплены к делам. Хэйвуд даже цветы полил, к которым прежде старался не прикасаться, полностью переложив обязанности по уходу за местной флорой на коллег слабого пола. Тем более что сам он о разведении цветов имел самое слабое представление.       У Хэйвуда имелись увлечения, но садоводство в этот перечень не входило.       Что-то упорно удерживало его на месте, не позволяя покинуть помещение. Он посмеивался над внутренними ощущениями, но продолжал отираться в офисе, не торопясь отправляться домой.       Он приготовил себе чай и на мгновение замер у окна, внимательно вглядываясь в темноту, рассеянную многочисленными источниками света. Телефонный звонок прозвучал настолько неожиданно, что Хэйвуд вздрогнул и, сделав неловкое движение, смахнул с подоконника кружку, так и не насладившись сделанным напитком. Раздался громкий стук, горячая жидкость выплеснулась на пол, несколько капель попало на джинсы. Хэйвуд успел отскочить в последний момент и избежать ожога. Посуда на мелкие кусочки не распалась, да и на большие, в общем-то, тоже. Она лишь треснула снаружи и изнутри.       – Вот и кончилось твоё везение, – произнёс Хэйвуд, с трудом подавив тяжёлый вздох и отвечая на звонок.       Его мобильный молчал, звонили на рабочий телефон. Хэйвуд мысленно сделал ставку, что это будет один из его коллег, случайно забывших в офисе перчатки, кошелёк или ещё какую-нибудь мелочь, а потому решивших проверить, имеет ли смысл – возвращаться, чтобы получить желаемое, а не наткнуться на запертую дверь.       Голос, прозвучавший в трубке, Хэйвуда удивил не на шутку.       – К тебе посетитель, – произнёс охранник. – Говорит, что назначено не было, но на встрече настаивает. У вас рабочий день час назад закончился, потому я решил уточнить, как поступить: указать на дверь или пропустить?       – Пропусти, – через несколько секунд размышлений ответил Хэйвуд, прикидывая, что привело сюда посетителя.       Вряд ли это был кто-то из его бывших пассий, знавших о привычке задерживаться после работы, а не спешить в общее гнёздышко.       Признаться, в былое время Хэйвуд нередко практиковал нечто подобное. Его работа становилась великолепным прикрытием. Хэйвуд имел уникальную возможность рассказывать своим любовникам или любовницам о ненормированном рабочем дне, о том, что очередное дело требует к себе внимания, и он вместе с коллегами тратит немалое количество времени на обдумывание и проработку стратегий.       Те, кто был слабо знаком с реалиями жизни работников частного сыска, охотно верили в правдивость этих историй, а то и вовсе гордились родом занятий Хэйвуда, словно это не он, а именно они носили гордое звание детектива и помогали доблестной полиции бороться с преступностью.       Впервые отыгрывая такую сценку перед лицом благодарного зрителя, Хэйвуд чувствовал себя неловко, словно отбирал у ребёнка конфету, а в обмен подсовывал комок грязи, завёрнутый в красивую, блестящую упаковку, вдобавок ещё и бантом украшенную. Однако в его честности не усомнились, и со временем Хэйвуд вошёл во вкус. Не было ничего странного в том, чтобы вновь задержаться на работе, скрываясь от людей, чьё присутствие поблизости откровенно утомляло, а в некоторых случаях начинало раздражать.       Единственное, в чём Хэйвуд себя упрекал, так это в неумении мгновенно разрывать отношения, изжившие себя. Он ждал, когда лицедейство надоест и второму участнику событий, потом провоцировал откровенный разговор. По сути, лишь откладывал казнь, напрасно тратя время. Но этот вариант импонировал ему сильнее, нежели очередное громкое выяснение отношений, в ходе которого из себя выходят все. И сторона, ощутившая боль, и сторона, изначально настроенная нейтрально. Никто из них ни разу не прилетал к Хэйвуду в офис, переполняемый желанием разгромить здесь всё, устроив жуткий беспорядок. Но мало ли, что в жизни случается. Вдруг кто-то решил отыграться за прошлое и придумал такую месть?       Первым кандидатом на роль незваного посетителя был, несомненно, Фредерик. Однако срок их расставания ставил подобную теорию под сомнение. Много времени прошло для мести... Да и нелепо теперь вспоминать о былых разногласиях. Самое худшее, что можно было сделать, Фредерик сделал тогда.       Подумав о фотографиях, Хэйвуд на мгновение помрачнел, но, услышав стук в дверь, тут же вернулся к амплуа ответственного работника, которому можно безоговорочно доверить выполнение того или иного задания. Если посетителя действительно интересует эта сторона вопроса.       Сейчас Хэйвуд, как никогда прежде, ощутил острую потребность в присутствии на рабочем месте секретаря. Окажись Хилари здесь, не пришлось бы самостоятельно открывать дверь и искать подходящие слова для приветствия. Общение с клиентами всегда начинала Хилари. Она же и определяла, к кому направить посетителя, чтобы работа не застряла на месте, а продвигалась стремительно и приносила плоды.       Но Хилари не имела привычки сидеть допоздна, а задерживать её сегодня было и вовсе форменной бестактностью.       Хватало того, что она приходила в офис первой, была безукоризненно вежливой и исполнительной, производя на посетителей приятное впечатление. Бонусом проходило её умение варить прекрасный кофе.       Оставаясь после работы, Хэйвуд и его коллеги вынуждены были довольствоваться растворимыми заменителями.       Кроме того, никто не давал гарантии, что за дверью стоит именно потенциальный клиент, а не старый знакомый, решивший нанести визит вежливости. После встречи с Джеймсом, в течение нескольких лет носа из Калифорнии не показывавшим, Хэйвуд уже ничему не удивился бы.       Выдерживать длительную паузу было не очень-то вежливо, потому, не дожидаясь, когда посетитель постучит повторно, он распахнул дверь.       Первой в помещение ворвалась волна кофейного аромата, схожего с тем, что распространяет вокруг себя чашка свежеприготовленного эспрессо. Немного горчинки оседало на кончике языка, словно во время дегустации этого самого кофе. Подобная туалетная вода попадалась Хэйвуду на глаза, когда он подбирал себе очередной аромат, устав от ставшего традиционным «Hugo Boss». Продавщица настойчиво советовала попробовать один из ароматов линейки «Amen», созданной парфюмерами модного дома «Тьери Мюглер». Именно эта вариация носила название «Pure Coffee». Вопреки заверениям, что она идеально подойдёт Хэйвуду, он решил не экспериментировать. Тогда ещё подумал, что отважиться на использование подобного аромата может только весьма и весьма отчаянный человек, который не будет чувствовать себя так, словно во время обеденного перерыва вывернул на брюки содержимое чашки.       Теперь получил возможность воочию увидеть того, кто действительно выбрал себе подобные духи.       И он рассматривал. Внимательно рассматривал, от самых носков идеально начищенных ботинок, которые, кажется, стоили целое состояние, до кончиков волос. Пальто у посетителя было бежевым, цвета кофе с молоком, под стать аромату. Разве что чёрные ремешки на горловине смотрелись немного странно: крайне насыщенной оказалась чернота, выделяющаяся на общем фоне. Волосы спадали на одну часть лица, доходили едва ли не до подбородка, спускаясь чуть ниже края губ, в данный момент плотно сомкнутых.       При таком раскладе само собой напрашивалось умозаключение, гласившее, что у посетителя и глаза будут карими. А Хэйвуд окончательно застолбит за ним прозвище «кофейного» человека.       Посетитель, ощутив на себе пристальный взгляд, перестал разглядывать пол, поднял взгляд и посмотрел в ответ. Ресницы были темнее волос на несколько тонов, отчего создавалось впечатление, будто глаза очерчены углём, ну или специальным косметическим средством. Но на коже не было угольной пыли, ни единой частички.       Сами радужки оказались зелёными. Теория о цвете глаз разлетелась на осколки, моментально вонзившиеся всюду, куда только можно.       Посетитель ничего не говорил, он продолжал стоять в дверном проёме, охотно поддерживая зрительный контакт, установившийся минутой ранее, но по-прежнему не улыбался.       Хэйвуд поймал себя на мысли, что в тот самый момент, когда их взгляды пересеклись, мир вокруг растворился и исчез, предварительно изрешетив его осколками и оставив истекать кровью.       Перешагнув через тридцатилетний рубеж, думать о подобном было странно. Наивно. Равно, как и верить в чудеса.       В какой-нибудь мелодраме, склепанной на скорую руку Голливудом, на этом моменте заиграла бы торжественная музыка, наполненная разнообразными оттенками чувств.       В реальности была лишь давящая тишина, которая, по-настоящему Хэйвуда нервировала. Окажись он на месте посетителя, решившего нанять частного сыщика, ни за что не доверил бы ведение дел подобному специалисту.       Чем дольше продолжалось молчание, тем сильнее оно угнетало Хэйвуда. Он понимал, что пора бы уже заговорить или отойти немного в сторону, пропуская посетителя внутрь, но вместо этого продолжал стоять и молчать, будто столь нелепым образом перекладывал ответственность именно на него, позволяя заговорить первым. Обозначить суть проблемы, заставившей прийти сюда в неурочное время.       – Добрый вечер, – произнёс посетитель, спустя ещё пару мгновений.       Голос был практически на сто процентов идентичен тому, который Хэйвуд вообразил в мыслях, разве что совсем немного – чуть-чуть – ниже и грубее.       – Добрый, – эхом повторил Хэйвуд, начав всё-таки мыслить здраво и приказав себе перестать питать напрасные иллюзии, посетившие его раньше.       Теперь, когда посетитель заговорил, флёр самообмана начал постепенно рассеиваться, уступая место логике, рационализму и пониманию, насколько глупым может быть первое впечатление.       Просто лишь на мгновение ему показалось... Показалось, да.       А теперь это наваждение схлынуло.       – Признаться, я чувствую себя неловко. – Незнакомец улыбнулся, приподняв на мгновение уголки губ, но вскоре вновь посерьёзнел. – Мне феерически повезло, что я застал вас здесь, а не оказался перед закрытой дверью. Учитывая, который сейчас час, это была вполне реальная перспектива.       – Я... не тороплюсь. – Хэйвуд кашлянул, окончательно сбрасывая с себя оцепенение и отходя в сторону. – Прошу.       – Спасибо. – Посетитель переступил через порог и потянул, цепляя, приметные чёрные ремешки на горловине. – Меня зовут Реджинальд Меррит, и я...       – Тот самый Меррит? – удивлённо спросил Хэйвуд, на мгновение совершенно позабыв об этике.       Не случись с ним недавнего потрясения, он вряд ли бы стал столь откровенно демонстрировать изумление. Но сейчас слова сами собой сорвались с языка и повисли в воздухе. К счастью, они не напоминали грозовое облако – просто небольшая толика неловкости, да и то, лишь со стороны Хэйвуда.       Реджинальд продолжал вести себя непринуждённо и вполне свободно.       Фамилия действительно оказалась примечательной, и для Хэйвуда имела особое значение, поскольку почти напрямую была связана с его давним увлечением, не потерявшим актуальности и сегодня.       Лет в шестнадцать он всерьёз проникся минералогией, а потому с жадностью глотал информацию, так или иначе связанную с драгоценными и полудрагоценными камнями. Часами просиживал в библиотеке, изучая статьи, посвящённые магическим свойствам, бродил по выставкам, любовался экспонатами и мечтал однажды собрать коллекцию, которой позавидует большинство тех, кто разделяет его страсть. Стоило всё приличных денег, а потому оставалось для него недоступным. Тогда он вообще мало что себе позволял. Имевшиеся в семье средства родители спускали в трубу, а он не имел права как-то им помешать. Если только удавалось выкроить немного из собственных – не слишком впечатляющих – заработков       К моменту отправления на службу, его коллекция насчитывала не более десятка экспонатов. Хэйвуд и сейчас продолжал бережно их хранить, но что-то новое не приобретал, отказавшись от прежней идеи.       Однако периодически ностальгия давала о себе знать.       Виной тому был, как ни странно, бутик, принадлежащий бренду «Merrit & Co», мимо которого приходилось проезжать каждый день.       Хэйвуд равнодушно относился к большинству проявлений моды. Ему было наплевать, какие в тренде джинсы, пуловеры и головные уборы. Но украшения нет-нет, да и манили к себе. Они действительно таили в себе особую магию, не поддающуюся логическому объяснению.       Предположить, что однажды агентство посетит один из представителей семьи известных ювелиров, Хэйвуд не мог. Он и не предполагал, потому теперь удивлялся не на шутку. Это было одновременно удивительно и лестно.       – Зависит от того, какой смысл вы вкладываете в понятие «тот самый», – с улыбкой заметил Реджинальд, перебросив пальто через руку. – Скорее, не тот самый, а один из них. Всем руководит отец, а я с недавних пор являюсь креативным директором. Собственно, именно это и привело меня к вам. По правде говоря, я и прежде занимался делами нашего бренда, трудился над созданием коллекций, ориентированных на молодёжную аудиторию. Данная работа для меня не в новинку, но теперь количество обязанностей возросло, да и ответственности стало гораздо больше. И проблем тоже... больше. Это может показаться нелепым, но для их разрешения мне необходима помощь частного детектива. Я не хочу создавать шумиху и дебютировать на новом месте со скандалом, предпочитаю оградиться от многочисленных пересудов и пристального внимания прессы.       – Почему именно мы? – поинтересовался Хэйвуд.       Не то, чтобы намеренно принижал заслуги собственного агентства. Такого, конечно, не было.       Как и любой другой детектив, достигший определённых успехов в отрыве от полицейского департамента, он гордился своим детищем, но понимал прекрасно, что есть куда более крупные и знаменитые агентства.       Человеку уровня Реджинальда Меррита следовало обратить свой взор, в первую очередь, в их сторону, и только потом, если качество работы не удовлетворит, рисковать и идти к тем, кто имеет не столь разрекламированное имя.       – Из всех рассмотренных кандидатов вы показались мне наиболее подходящими людьми. Я не могу сказать, чем именно обусловлен мой выбор, ведь толковых аргументов у меня попросту нет. Замечу лишь, что не особо доверяю многочисленным обезличенным отзывам в интернете. Да и личным рекомендациям, если честно, тоже. Отзывы в сети с лёгкостью покупаются, а личное восприятие потому и принято называть личным, что формируется оно непосредственно в процессе совместной работы. Наверное, всё дело в том, что ваша фотография показалась мне... Даже не представляю, как это сформулировать. Вы производите определённое впечатление, и я уверен, что, доверив решение проблем вам, я получу результат, а не просто выброшу деньги на ветер.       – В чём суть вашей проблемы? – спросил Хэйвуд.       Спустя несколько минут, он всё же догадался предложить посетителю присесть, и Реджинальд опустился на стул. От кофе и чая отказался, попросив обычной воды. Пальто положил на колени, а в руках теперь сжимал стакан, время от времени поднося его ко рту и делая небольшие глотки.       Чем дольше Хэйвуд наблюдал за ним, тем сильнее убеждался, что за показным хладнокровием притаилось реальное беспокойство. Реджинальд нервничал, слова подбирал с трудом, но старательно скрывал переживания за маской сдержанности.       – Кто-то явно недоволен моим назначением на эту должность, – Реджинальд мотнул головой, отбрасывая волосы назад. – Разумеется, в лицо они этого не говорят. Все радостно улыбаются, словно всю жизнь только того и ждали, хвалят за былые заслуги, а потом благополучно строят козни. Я проработал здесь не так уж долго, около полутора месяцев. Странности начались в последние две недели, может, немного раньше. Кто-то из сотрудников нашей компании сливает мои наработки конкурентам. Под угрозой находится и лимитированная коллекция, приуроченная к рождественским праздникам, и заготовки для весенне-летнего периода. С потерей первой, конечно, можно смириться, изготовить новые макеты и заказать по ним производство, отменив прежний заказ. Но весенне-летняя коллекция состоит из трёх отдельных линеек, связанных общей идеей. Придумать ей замену будет достаточно сложно, но дело даже не в этом... При необходимости, я сделаю это, придумаю обязательно. Нет ничего невозможного, но мне хотелось бы уничтожить проблему в зародыше, не позволив ей расползтись до невероятных размеров. А это вполне реальные перспективы. Думаю, вы понимаете, чем всё это может обернуться, если вовремя не предпринять меры.       – Скандалом, – произнёс Хэйвуд. – Запятнанной репутацией и назначением на освободившуюся должность кого-то другого.       – Именно. – Реджинальд согласно кивнул. – В общем-то, в назначении нового креативного директора не будет ничего страшного. Не могу сказать, что держусь за данную должность руками и ногами. Мне всё нравится, и я счастлив, что у меня появилась возможность реализоваться в той сфере, которая мне наиболее интересна. Однако увольнение не поставит крест на моих способностях. Попробовать свои силы можно в любом другом направлении. Компании в случае обнародования истории с плагиатом грозят потери куда большие, и это удручает меня сильнее. Я слишком дорожу честным именем семьи, чтобы допустить подобное. Кроме того, я не готов отдавать эту должность человеку, способному на предательство. Своим поступком он делает гадости не только мне, но и всей компании. Вряд ли такая личность способна работать на благо нашего бренда.       Реджинальд отставил опустевший стакан в сторону. Прикрыл глаза, устало потёр переносицу.       Хэйвуд, сидевший напротив, продолжал внимательно наблюдать за всем, что делал его визави. Профессионализм мирно отдыхал в уголке, на полке, среди разноцветных папок. Лишь время от времени напоминал о себе, толкал в спину и заставлял слушать всё, что говорил Реджинальд.       В обрисованной ситуации не было ничего удивительного и хоть сколько-нибудь новаторского. Подобное случалось сплошь и рядом. Моральная нечистоплотность сотрудников различных компаний прочно удерживала место в тройке лидеров, соседствуя с вопросами супружеской неверности, на которых, как известно, частные детективы давно съели с десяток собак.       Единственное, что добавляло ситуации особой остроты – возможность с головой погрузиться в сферу деятельности, тесно связанную с давним увлечением. В этом, определённо, было что-то заманчивое и волнительное.       Поступи к нему подобное предложение в былое время, согласие не заставило бы себя ждать. В настоящий момент соприкосновение с прошлым грозилось отозваться неконтролируемым потоком воспоминаний и пробуждением боли, уже сейчас постепенно дающей знать о своём присутствии где-то поблизости.       – Если моё предложение вам не интересно, я не буду настаивать. Тем не менее, не стану скрывать, меня порадует принятие положительного решения по данному вопросу.       – Правда? – Хэйвуд усмехнулся, но практически моментально заставил себя вернуться к амплуа серьёзного человека.       Усмешка была лишней. Хэйвуд это понимал, но не удержался.       В этот странный вечер он вообще делал много того, что обычно в его поведении не проскальзывало.       Впервые за долгое время один факт присутствия поблизости постороннего человека выбивал его из колеи.       Мимолётная ухмылка незамеченной не осталась. Реджинальд вскинул бровь и подарил Хэйвуду ответную улыбку. Не вспылил, не схватил пальто, чтобы развернуться и уйти поскорее из агентства, в котором детективы позволяют себе разговаривать в подобном тоне с потенциальными клиентами.       – Да, – произнёс уверенно.       – Почему?       – Считайте это моей прихотью, – произнёс Реджинальд, посерьёзнев. – Но я действительно придерживаюсь мнения, что лучше вас с поставленной задачей никто не справится. Интуиция? Самообман? Всё может быть. Однако я хочу, чтобы именно вы занимались моим делом. С условиями предоставления услуг и расценками я ознакомлен, и в этом плане меня всё устраивает. Всё зависит только от вас, детектив. Вы хотите взяться за это расследование?       Хэйвуд ответил прежде, чем ворох сомнений захватил его, начав выдвигать аргументы против сотрудничества.       – Да. Хочу.