За семью печатями

      «Путь к сердцу мужчины, Шейли, следует искать вовсе не через желудок, как ошибочно полагают многие дамы. Путь к сердцу мужчины, да и женщины, в общем-то, тоже, лежит через вскрытую грудную клетку. Эй, Шейли, ты чего побледнел? Это шутка. Обычная шутка. Профессиональный юмор всего-навсего. Ну, ничего, ещё пара лет в полиции, и перестанешь так остро всё воспринимать. Выпей воды, успокойся...».       Успокоиться действительно не мешало.       Хэйвуд плеснул в стакан воды и выпил её, сделав несколько больших глотков. Во рту пересохло, слова давались с трудом, и приходилось максимально себя контролировать, чтобы не сказать какую-нибудь глупость.       Виной всему стал телефонный звонок и предложение поужинать вместе.       – Где? – деловито поинтересовался Хэйвуд, подсознательно ощущая, что, на этот раз, Реджинальд планирует нечто особенное, не похожее на их прошлые совместные вылазки.       После спонтанного посещения концерта всё воспринималось иначе, и мыслей о поддержании исключительно дружеских отношений не осталось, впрочем, как...       Нет, об этом Хэйвуд обещал себе подумать позднее. Не теперь.       – Вариантов множество, – ответил Реджинальд.       Хэйвуд представил его сидящим в кресле и удерживающим в пальцах бокал с чем-нибудь спиртным.       Возможно, коньяком.       Тогда и антураж создавался соответствующий. Вокруг отчёты работников, а сам Реджинальд одет в деловой костюм, и причёска – традиционно – идеальная, волосок к волоску.       Разговаривая по телефону, Реджинальд созерцает напиток в бокале, покачивая его из стороны в сторону, наклоняет максимально, так, что ещё чуть-чуть, и содержимое перельётся через край, заливая и документы, и столешницу. Но в последний момент вновь ставит бокал прямо, не позволяя свершиться мини-трагедии.       Возможно, вином.       При таком раскладе образ Реджинальда становился романтичнее и немного... свободнее, что ли. Избавление от условностей.       Возможно, глинтвейном.       Этот вариант максимально ассоциировался с чем-то домашним, окончательно уничтожая первый образ, заставляя сомневаться, что в воображении Хэйвуда всегда находился один и тот же человек.       Действительно.       Захочешь поспорить, а не сможешь провернуть задуманное, ведь он прав. Вариантов множество.       – И какой из них выбираешь ты?       – Я могу приготовить что-нибудь, – произнёс Реджинальд, спустя несколько секунд напряжённого молчания, перемежаемого шелестом страниц. – Или же заказать еду из ресторана, если ты боишься есть нечто, состряпанное мной.       – Сильно рискую?       – Как знать. – Реджинальд усмехнулся, понимая, что реплика-предшественница не являлась попыткой оскорбления со стороны Хэйвуда.       Тот лишь включился в игру, поддержав начинание самого Реджинальда.       – Медичи отдыхают?       – Я не стану открывать все секреты разом, иначе пропадёт интрига.       – Реджинальд?       – Да?       – Это же не просто дружеские посиделки, верно? Ты приглашаешь меня на свидание? – спросил Хэйвуд.       Внутренний голос закатил глаза и усмехнулся, не оставив вопросы без язвительного комментария.       «Очень тонкое наблюдение, мистер Шейли».       – А если так? Откажешься?       – Нет. Не откажусь.       – Хорошо. Тогда... я буду ждать. До встречи?       – До встречи, – продублировал чужую фразу Хэйвуд, прикрывая глаза и не торопясь их открывать.       В трубке давным-давно царила тишина, а он продолжал стоять на месте, сжимая телефон в руке.       А потом на него накатили воспоминания.       В ноздри ударил довольно специфический запах, смешавшийся с ароматом табака и специальных средств.       В ушах зазвучал голос штатного эксперта-криминалиста, произносивший любимую его шутку о поисках местонахождения сердца у людей разных полов.       Услышав данный пассаж впервые, Хэйвуд вздрогнул так, словно его током дёрнуло, поскольку он не привык к иронии, подкрашенной чёрным цветом, когда дело заходило о смерти. Для него тема оставалась болезненной, при любом раскладе.       И он знал, что даже десятилетие службы в полиции не заставит его изменить мнение относительно того, что шутки о смерти звучат не слишком уместно.       Хотя – не стоило отрицать – со временем многие из тех, кто напрямую с этим явлением контактировал, становились менее чувствительными, погружались в водоворот обыденности и сами начинали посмеиваться над этими изречениями.       Хэйвуд не пополнил их ряды, продолжив придерживаться определённого мнения. По этой причине сам факт воспоминания о криминалисте-шутнике казался ему явлением сюрреалистичным и немного неуместным.       На работе Хэйвуду скучать не приходилось.       В последние недели года люди словно с цепи сорвались и решили во чтобы то ни стало узнать правду о своих коллегах, близких, родных. Отказывать им не было повода, и Хэйвуд занимался выполнением прямых обязанностей, надеясь, что хотя бы рождественские праздники получится провести в своё удовольствие, не копаясь в грязном белье посторонних людей.       Белья было много, грязи ещё больше. Склоки, скандалы, подлог, ложные обвинения, наркотики, секты... Он давно перестал удивляться этому, но ответа на вопрос, что мешает людям жить счастливо и наслаждаться каждым днём, так и не обнаружил.       Впрочем, это и не должно было его заботить.       Опустив стакан на столешницу, Хэйвуд сунул телефон в карман толстовки и вышел из кухни.       Предстоящий вечер по-прежнему пробуждал некий трепет и волнение. Хэйвуд ничего не мог поделать, хоть и старался убедить себя, что в таком возрасте несолидно переживать по поводу ужина наедине. Что там может быть такого, чего он не видел прежде? В чём не принимал участия?       В его семейной жизни были эпизоды, подобные этому и ничего, кроме глухого, медленно тлеющего раздражения они не вызывали.       Он приползал домой, уставший и измотанный сомнительной забавой из серии «кто кого переиграет», навязанной преступниками, а дома ждала Гвинет.       Лучшее платье с открытой спиной, лучшая причёска, лучшие украшения с большими прозрачными светло-синими камнями.       Остывшая еда, свечи, облепленные подтаявшим воском, подкрашенным нагаром фитилей, и пятна на скатерти.       Гвинет вяло ковыряла еду вилкой, запивая её собственными слезами, а потом поднималась из-за стола и уходила, проявляя недовольство простым жестом. Она просто-напросто швыряла на блюдо смятую салфетку. После скрывалась в спальне, прикрыв дверь так, чтобы та не издала ни звука.       Муж Гвинет достался никчёмный. Стараний не оценил, супругу сделать счастливой не сумел. Да и не пытался, если честно.       Они не сказала ничего подобного ни разу в жизни.       Скандалы, битьё посуды и стремление привлечь к себе внимание, сорвав со стола скатерть, а вместе с нарядной тканью и всё остальное, были не в характере Гвинет.       Бывшая жена Хэйвуда, в принципе, была тихой, как и существование рядом с ней.       После неё в жизни Хэйвуда случались и другие любители романтики, итог оставался тот же. Неутешительный. И вроде обстановка располагала, подталкивала к тому, чтобы ей наслаждались, но Хэйвуд, напротив, чувствовал себя связанным по рукам и ногам.       А ещё ловил себя на мысли, что необходимость ужинать при свечах сопоставима для него с ножом, вогнанным между рёбер.       Он не мог объяснить, откуда взялась такая ассоциация, при каких обстоятельствах родилась, но к предложениям в стиле «давай отправимся на романтический ужин» относился настороженно. Однако сразу отказывать Реджинальду, говоря, что затея отвратительна, не стал.       Теперь с опасением ожидал наступления часа «Икс» и призывал себя не отчаиваться, если всё полетит под откос, как обычно и бывало.       В том, что такой вариант имеет больше шансов на воплощение, нежели его противоположность, Хэйвуд практически не сомневался.       Подтверждение подозрениям он получил практически сразу и тяжело вздохнул, подумав, что в дальнейшем всё может усугубиться.       Реджинальд, открыв дверь, покаянно склонил голову.       – Извини, – произнёс вместо приветствия.       – Что-то случилось?       – О, да. Надеюсь, это самое мерзкое из того, что могло сегодня со мной приключиться, – хмыкнул Реджинальд, отходя в сторону и пропуская гостя внутрь помещения. – Планировался лёгкий ужин, вместо этого получился... совсем не ужин.       – А что?       – Первоклассные угли. Великолепная зола. Мне неловко, правда. Разговор с отцом несколько затянулся, и я вспомнил о том, что в духовке у меня находится еда, только в тот момент, когда запахло гарью.       – Может, всё не так страшно? – Хэйвуд старался поддерживать бодрость духа и никак не комментировать происшествие.       Он вообще за пределами рабочего кабинета редко находил нужные слова для утешения или разрешения неловких ситуаций сходу. Сейчас как раз был как раз один из таких случаев.       – Можем посмотреть вместе.       Реджинальд неожиданно засмеялся. Судя по всему, он не слишком расстроился, и новость о сгоревшем ужине не вгоняла его в состояние дикой меланхолии.       Восстановлению и маскировке под соусами исходный материал не подлежал. Это Хэйвуд понял сразу, как только увидел на столе форму с чем-то угольно-чёрным, отдалённо напоминавшем филе. Местами там мелькало нечто оранжевое, но основная проблема заключалась в том, что очень... местами.       – И как? – Реджинальд склонил голову, вновь позволив волосам свободно растрепаться. – Какой будет вердикт, профессор?       – Что это было? – спросил Хэйвуд, вскинув бровь и изобразив полуулыбку.       – Планировалась утка в апельсиновом соусе, – разведя руками, произнёс Реджинальд. – К ней, возможно, какой-нибудь гарнир, но после неудачи с уткой заниматься им я не рискнул. Потому теперь у нас нет ужина, и мы в пролёте с романтическим свиданием.       – Мы вполне можем приготовить что-то другое, разве нет?       – У меня был на примете запасной вариант с едой из ресторана, но... Я не успел. Хотя, зная свою удачливость, заранее приготовлюсь к тому, что в соусе будет плавать таракан, ну, или шеф-повар окажется в дурном настроении и плюнет в основное блюдо.       – И так легко об этом говоришь?       – Я просто привык. Свидания – это совершенно не мой конёк.       – Да и не мой, – признался Хэйвуд. – Может, ну его, этот ресторан? А то и, правда...       – Что предложишь на замену?       – Твой холодильник совсем пуст?       – Нет, что-то есть, но не думаю, что из этого набора продуктов реально приготовить достойную альтернативу.       – Не опускай руки раньше времени.       – Не буду, – пообещал Реджинальд, заводя их за голову и прислоняясь спиной к стене. – Однако стоит признать: я действительно сожалею, что так получилось. Все старания прахом.       – У тебя был тщательно расписан план этого вечера? – спросил Хэйвуд, потянув за дверцу холодильника.       С одной стороны, было немного досадно, что всё так получилось, а с другой – наоборот. Перед выходом из дома он вновь вспоминал бывшую жену, льющую слёзы над тарелкой, Фредерика в фартуке, заляпанном красными пятнами томатного соуса, походившего на кровь, да и других пассий, решивших пойти по проверенному пути.       Все их провальные попытки начать разговор, которые обрывались едва ли не с самого начала, спотыкаясь и налетая на преграды.       Имея за плечами такой опыт, надеяться на чудо было сложно. Насколько бы милыми, душевными и открытыми – по мере возможности – не были те отношения, свидания, ознаменованные романтическими ужинами, всё равно сводили результаты предшествующего общения на ноль, а после опускали в глубокий минус. Здесь всё могло развиваться только по этому сценарию. Да и откуда бы взяться исключениям?       Хэйвуд полагал, что сгоревшее утиное филе стало спасением общения, а не жирной угольной точкой в его финале.       – По пунктам.       – Мне можно в него заглянуть?       – Когда-нибудь. Не сейчас.       Реджинальд покачал головой, улыбнулся соблазнительно и, оттолкнувшись от стены, подошёл к Хэйвуду, тщательно инспектирующему содержимое холодильника.       Заявляя, что приготовить что-то новенькое не получится, Реджинальд не кривил душой. Это Хэйвуд понял сразу, стоило только пробежаться взглядом по полкам, отмечая наличие соусов с самыми разными оттенками вкусов, баллончика с взбитыми сливками, шампанского, стеблей спаржи и... ничего больше.       В принципе, можно было рискнуть, проявить немного новаторства и сварить спаржу в шампанском, украсив готовое блюдо взбитыми сливками. Но вкусовые качества получившегося сомнительного кулинарного шедевра находились под большим вопросом. Ценность его, вероятно, приравнивалась к сгоревшей утке в не менее пострадавшем апельсиновом соусе.       – Будем рисковать? – голос Реджинальда прозвучал совсем рядом, и Хэйвуд едва не вздрогнул от неожиданности.       Он, конечно, заметил, что Реджинальд к одному месту не прилип и направлялся к нему, однако, занимаясь ревизией, благополучно пропустил момент максимального приближения.       – Ты о заказе или об импровизации?       – И о том, и о другом. Впрочем, независимо от выбора, шампанское пить мы всё равно будем. Не хочу, чтобы хорошие вещи пропадали. Сливки тоже можно пристроить, соусы и спаржа отпадают. Они к шампанскому и сливкам не подойдут. Спарже есть шанс найти достойное применение, но я не слишком хорошо с ней обращаюсь, потому в итоге она обещает быть невкусной и похожей на переваренную тряпку.       – Реклама просто на высоте, – усмехнулся Хэйвуд.       – Не хочется вводить тебя в заблуждение.       Реджинальд потянулся к бутылке, доставая её из холодильника и внимательно рассматривая, будто видел впервые в жизни. На самом деле, конечно, неоднократно успел изучить стандартную жёлтую этикетку, надеясь, что шампанское окажется достойным и оправдает все хвалебные отзывы, коих в адрес данной марки выливалось немалое количество.       Романтика приказала долго жить, это Реджинальд понял ровно в тот момент, когда впервые почувствовал запах гари, доносившийся из кухни и ударивший в ноздри. Теперь окончательно утвердился в закономерности и стопроцентной оправданности этого заявления.       В общем-то, он и приглашал Хэйвуда с опасением. Прошлые неудачные опыты давали о себе знать, о них он нисколько не лгал. Конечно, не всегда всё упиралось в сгоревшую еду, но факт оставался фактом: восхитительные ужины неизменно были на совести романтических фильмов, в реальности всё оборачивалось театром абсурда.       Он опасался, что дальше будет только хуже, никакой положительной динамики, одни гадости. И винил себя в том, что несколькими часами ранее назвал вещи своими именами. Не стандартные дружеские посиделки, как бывало прежде, а свидание. Получите и распишитесь.       – Не вешай нос, – произнёс Хэйвуд, заметив весьма красноречивое отчаяние, отразившееся на чужом лице. – Всё хорошо.       – Очень, – хмыкнул Реджинальд, осматривая содержимое полок в шкафчиках. – Хотя... У меня есть печенье. Можно есть его со сливками, представляя, что это роскошное тирамису от прославленного шеф-повара.       – Тоже неплохой вариант, – согласился Хэйвуд, принимая из его рук блюдо и высыпая на него сухие бисквиты.       – А в качестве сопровождения к нашему импровизированному ужину выберем какой-нибудь боевик или психологический триллер, чтобы слишком сладко не было?       – Или «Маппет-шоу»?       – Не знал, что у тебя такие вкусы, – засмеялся Реджинальд, открывая бутылку и разливая шампанское по бокалам.       Нервозность постепенно отступала, да и свидание не казалось таким уж провальным. Да, немного не по канону. Да, немного странно. Но совсем неплохо, скорее, наоборот. Непривычно, необычно, оттого гораздо интереснее, нежели в иных ситуациях схожего типа.       Эти штрихи добавляли особый, ни с чем несравнимый привкус, будто набор специй, что способен до неузнаваемости изменить блюдо, которое готовили много раз, и которое успело основательно надоесть.       – Я не поклонник плюшевых зверей, но они тоже неплохо подойдут.       – Может быть. Хэйвуд...       – Что?       – Не уверен, что в будущем со мной не случится чего-то подобного, потому зарекаться не стану. Но, на данный момент, готов признать это самое забавное романтическое свидание в моей жизни.       – Забавное?! Шутишь?       – Ни секунды. Всё предельно серьёзно, и, знаешь, это неожиданно затягивает. Осталось лишь выбрать последний пункт нашей программы, и можно считать миссию завершённой.       – Боевик или плюшевые звери?       – Точно.       – К чему склоняешься ты?       – Пытаешься переложить на меня всю ответственность?       – Конечно, нет. Мне просто хочется знать твоё мнение на этот счёт.       «Мультсериал о черепашках-мутантах в разноцветных масках», – непроизвольно промелькнул в мыслях вариант ответа.       Он сам собой напрашивался в сложившейся ситуации. Вечер получался не томным, а дурашливым, а-ля, возвращение в детство, с поправкой на то, что в бокалах – тогда высоких стаканах – ныне плескалось шампанское, а не детские кола или спрайт. Остальное соответствовало антуражу давних лет.       Печенье, пусть и не такое, а приготовленное Соней собственноручно, смех над своими шутками, понятными только двоим, и ощущение лёгкости от происходящего, никаких преград в общении, никаких сложностей.       – Я настолько редко смотрю фильмы, что вопрос ставит меня в тупик, – заметил Реджинальд. – За последние года три не могу вспомнить ни одной киноленты, которая бы меня, на самом деле, заинтересовала.       – А то, что написано в твоём мини-досье наверняка не содержит ни слова правды?       – В каком именно?       – В том, где чёрно-белые наряды, чёрно-белое кино...       – Вообще ничего общего с реальностью. – Реджинальд улыбнулся. – Спроси меня, сколько чёрно-белых фильмов я просмотрел, и я не назову и десятка. Те, которые назову, меня мало вдохновляют. Что касается интервью, никаких секретов. Ответы были подготовлены заранее, в большинстве своём. Того требовали обстоятельства, и я с показным восторгом рассказывал, что являюсь горячим поклонником одного, другого, третьего, при этом относясь с прохладцей ко всему перечисленному там. Потому лучше не ориентироваться на подобные файлы, когда дело доходит до личного общения.       – Это я уже понял.       – Поскольку в мире кино я не чувствую себя, подобно рыбе, попавшей в водоём, хочется попросить совета у человека более просвещё...       Договорить Реджинальд не успел. Свет мигнул один раз, второй, а потом и вовсе погас, оставив собеседников в кромешной темноте.       – Кино откладывается, – резюмировал Реджинальд. – У меня ноутбук практически на нуле.       – Решение вопроса, которое никогда бы не пришло нам в голову, – заметил Хэйвуд, подходя к окну и слегка отодвигая занавеску. – У всех соседей тёмные окна. Вероятно, массовое отключение.       – Такое чувство, что впереди не Рождество, а Хэллоуин. Только вот шалостями нас балуют не школьники, собирающие сладости, а сама жизнь.       – И тебя это напрягает?       – Раздражает. Слегка. Вообще-то, очень, – признался Реджинальд. – Мой план идеального свидания разодран в клочья и предан огню.       – Но всё произошедшее действительно забавно.       – Считаешь? – Реджинальд поставил бокал с почти нетронутым шампанским на столешницу и тоже подошёл к окну. – И, правда, темнота. Придётся тратить время ещё и на поиски свечей, которых у меня, кажется, нет.       – Я привык к такому, потому ничему не удивляюсь.       – Мне тоже пора бы привыкнуть, но я всё ещё надеюсь на чудо. Вдруг повезёт хотя бы раз?       Реджинальд провёл ладонью по стеклу, скользнул по раме, ощущая под пальцами гладкую деревянную поверхность.       – Однажды – обязательно.       – Когда у меня не останется никаких желаний?       – Не замечал прежде за тобой такого пессимизма, – произнёс Хэйвуд.       – Он отирается где-то рядом, но не на постоянной основе. Потому его сложно заметить. Так, пожалуй, мне всё же стоит заняться поиском свечей. Не сидеть же нам в кромешной темноте целую вечность?       – Думаешь, света не будет так долго?       – Кто знает? Этим вечером я уже ни в чём не уверен.       – Может быть, теперь расскажешь, что входило в обязательную программу?       – Тебе так хочется узнать?       – Очень. У разговоров в темноте есть одно интересное свойство. Они придают дополнительное очарование и позволяют иначе воспринимать окружающую действительность. У них налёт чего-то мистического, невероятного и таинственного, а я люблю загадки.       – В этом я не сомневаюсь.       – Почему?       – Иначе не выбрал бы подобную профессию.       – Как знать? Возможно, мне просто хотелось стать великим борцом с преступностью.       – Возможно. Для меня это тоже является, своего рода загадкой, которую я надеюсь со временем разгадать. Секреты всегда ждут тех, кто придёт к ним с нужными ключами, – загадочно произнёс Реджинальд, подаваясь немного вперёд.       Сейчас он практически в точности копировал то положение, в котором они оказались во время концерта начинающей группы.       Только рядом не было разгорячённой толпы, в сознание не проникали чужие голоса, да и музыка не играла фоном.       Вокруг царила абсолютная, непроницаемая, до предела натянутая, будто струны скрипки, тишина.       Она облепила обоих, подобно полиэтиленовой плёнке.       То же тёплое дыхание на коже, тот же едва различимый смешок, но текст иного содержания. Не слова песни, а что-то ещё более близкое Реджинальду. Его собственные мысли и умозаключения, помогающие узнать его, проникнуться мотивами.       Именно его, а не воспоминания Хэйвуда о прошлом, пробуждённые случайной строкой из композиции времён детства и юности.       – Самое забавное, что никакой тайны может и не быть. Но стоит только намекнуть человеку о том, что она есть, как моментально начинается суета и активные поиски несуществующей отгадки к такой же – придуманной – загадке. За этим забавно наблюдать со стороны.       – Ты часто пользуешься этим знанием, удовлетворяя желание развлечься? – спросил Хэйвуд.       – Нет. Очень-очень редко.       – А сейчас?       – Как сказать.       – Как есть.       – Главный секрет в том, что никакого секрета нет, – выдохнул Реджинальд. – Мне, правда, хотелось продемонстрировать кулинарные таланты, сделать этот вечер незабываемым, превратив его в один восхитительный миг, наполненный романтикой. Однако ничего не могу с собой поделать. Романтика со мной не дружит, а я – с ней. Приходится довольствоваться тем, что есть.       От него – привычно – пахло крепким кофе и совсем немного – шампанским, едва смочившим губы. Его дыхание было тихим, едва различимым. Он сам находился совсем рядом, достаточно лишь протянуть руку, чтобы прижать и больше не отпускать.       Кажется, именно этого он хотел, ждал от Хэйвуда подобных действий, пусть и не высказывал напрямую.       Хэйвуд чувствовал это, но никак не мог отважиться и сделать первый шаг навстречу. Он разрывался между желанием влюбиться именно в Реджинальда, окончательно избавившись от образа лучшего друга детства. Но вместе с тем продолжал – не на постоянной основе, а лишь время от времени – ловить себя на мыслях о сходстве.       Легче всего было открыть рот, разом вспоров все невидимые нити, скрепляющие губы между собой, и задать интересующие вопросы. Однако Хэйвуд и здесь не торопился принимать решение, позволяя событиям раскучиваться в определённом направлении без катализаторов и лихорадочной дополнительной стимуляции.       Хэйвуд всерьёз решил докопаться до истины, но эти открытия маячили где-то в необозримом будущем, а принимать решение следовало сейчас, независимо от результатов расследования.       Хэйвуд запутался не только в мотивах чужого поведения, но и в самом себе.       Первое вполне вписывалось в стандарт, второе пугало, притом достаточно сильно.       Хэйвуд боялся браться за расследование, но вместе с тем жаждал поскорее его начать, чтобы окончательно развеять сомнения, наполнившие его жизнь в момент первого столкновения с наследником ювелирной империи.       «Глен, если это действительно ты, почему до сих пор ничего мне не сказал? Почему сейчас продолжаешь хранить молчание?».       Раньше Хэйвуду казалось, что друг постоянно находится рядом с ним, отвечает на вопросы, даёт какие-то подсказки в трудных ситуациях и не позволяет упасть духом.       Теперь, при обращении к Глену, Хэйвуда повсюду сопровождало молчание, и это был повод задуматься.       То ли призрак приятеля окончательно с ним распрощался, подтолкнув к Реджинальду, подарив вместе с этой встречей надежду на возможное избавление от болезненных воспоминаний.       То ли не было никакого призрака, зато имелась история с чудесным спасением, поверить в которую хотелось отчаянно, но не получалось.       Отдельные жесты, слова, мимика, взгляды – мелочи, в которых можно увидеть то, что хочется, но чего в реальности нет. Ориентироваться исключительно на эти признаки не стоило, а неопровержимых доказательств Хэйвуд не имел.       Впервые в жизни он почувствовал себя грызуном, попавшим в мышеловку, но сообразившим, что произошло, в тот трагический момент, когда хвост и лапы ему прищемили, лишив возможности убежать.       В его годы вести себя подобным образом было достаточно нелепо, как-то непростительно.       Складывалось впечатление, словно он сам не знает, чего хочет. Да и откуда ему узнать, если мнение подвергается изменениям каждые две секунды?       Сейчас он думает об одном, а, спустя мизерное количество времени, готов отказаться от недавних заявлений.       В воздухе повисла гнетущая атмосфера, и она постепенно сгущалась.       Реджинальд не торопил события, не пытался надавить на Хэйвуда.       Он замолчал окончательно и отодвинулся на расстояние, условно именуемое личной зоной. Его дыхание больше не касалось кожи, не щекотало её, а тихий голос не шептал что-то о тайнах и загадках.       Реджинальд продолжал стоять у окна, не двигаясь с места.       Реджинальд хотел услышать хотя бы пару слов из уст гостя.       А у Хэйвуда в голове, как назло, ни намёка на дельную мысль не промелькнуло. Одни лишь риторические вопросы, связанные с событиями давних лет.       – Я скоро улетаю, – не дождавшись от Хэйвуда ответных фраз, произнёс Реджинальд. – Билет куплен, приготовления закончены, да и вещи, в общем-то, собраны. Остались лишь мелочи и некие формальности, уладить которые я успею незадолго до вылета. Главное, что крупные неприятности удалось предотвратить, и кампанию нам не сорвали.       – Улетаешь? – эхом повторил Хэйвуд.       Это заявление явно сумело его удивить. Более того, стало практически громом среди ясного неба.       Отправляясь на ужин, он ожидал чего угодно, но только не подобного.       Воображение моментально нарисовало картину прощания. То, как он стоит в зале ожидания, машет рукой Реджинальду, прошедшему процесс регистрации.       Взгляды пересекаются в последний раз.       Реджинальд перебрасывает через плечо сумку с небольшим количеством личных вещей и скрывается из вида, чтобы улететь и исчезнуть навсегда, как это уже было однажды.       Пусть и с другим человеком.       Да и Хэйвуд тогда в стан провожающих не затесался.       Может, и к лучшему, что не видел лица лучшего друга в начале этого путешествия, получившего печальный финал.       В противном случае, не ограничился бы парой сеансов у психолога, а загремел в психиатрическую клинику.       – Да.       – Почему?       – Рождественские праздники на носу, – пояснил Реджинальд. – Отец настаивает на том, чтобы мы отмечали всей семьёй. Мама, в общем-то, с ним солидарна. Планируется что-то вроде торжественного вечера, приуроченного не столько к праздникам, сколько к делам бренда. Они идут в гору. Лимитированная коллекция получила хороший старт продаж, да и сейчас спрос остаётся стабильно высоким. Профессиональная победа. Кроме того, мне нужно уладить кое-какие деловые вопросы непосредственно на месте, принять поздравления от коллег. Стандартная игра на камеру плюс отдых и возможность расслабиться там, где находится дом. Милый дом.       – Надолго?       – Не знаю. Посмотрим по обстоятельствам. Возможно, моё присутствие здесь больше не понадобится. Шинейд сама прекрасно справляется, и мне иногда кажется, что я только мешаюсь под ногами.       Реджинальд усмехнулся и чуть повернул голову, чтобы посмотреть на Хэйвуда. В темноте он видел до отвращения мало и возможности прочитать чужие мысли по лицу оказался лишён.       – Поэтому ты пригласил меня сегодня?       – В общем, да, – признался Реджинальд.       Причин у него было больше, но он не стал их перечислять.       Мост, строительством которого они занимались последний месяц, стремительно рушился. Достаточно сделать один шаг, чтобы прогнившая древесина затрещала под подошвами, и вся конструкция пришла в движение.       – Реджинальд?       – М?       – Не знаю, насколько уместными эти слова окажутся в моём исполнении, поскольку в нашем общении не всё и не всегда складывалось гладко... До сих пор с трудом определяю для себя, что именно нас связывает, и кто мы друг для друга, тем не менее, я буду скучать, – произнёс Хэйвуд, тоже повернувшись к собеседнику. – И с нетерпением ждать твоего возвращения.       Произнеся это, Хэйвуд ясно осознал, что сказанное – впервые за многие годы близкого взаимодействия с теми или иными людьми – не является выбитым признанием или же оправданием чужих надежд.       Он сказал именно те слова, которые должен был произнести.       Те, что сами напрашивались в ответ на фразу об отъезде.       Те, которые хотел произнести.       Свет в комнате вспыхнул на мгновение, позволив поймать мимолётную улыбку Реджинальда вкупе с выразительным взглядом, и вновь погас, погрузив дом в кромешную темноту.       Этого оказалось достаточно, чтобы принять окончательное решение, определить, что хочется сделать прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.       Реджинальд понял это давно, но давить на Хэйвуда не собирался, подарив право выбора. Сейчас окончательный выбор сделал и Хэйвуд.       Он не говорил: «Иди ко мне», понимая, насколько избито это прозвучит и окажется неуместным.       Каждое слово уподобится не капле воды, упавшей в мёртвой тишине и рассеивающей её, а камню, брошенному в окно.       Он только протянул руку, чтобы прикоснуться к Реджинальду так, как не прикасался прежде, скользнул пальцами по его губам.       Темнота не торопилась рассеиваться.       Свет больше не вспыхивал и не гас произвольно.       Он померк окончательно, подарив уникальную возможность увидеть всё, что было важно, избавив в дальнейшем от необходимости вновь заниматься самокопанием и ненужной рефлексией. Теперь острой потребности в ярком освещении не возникало, оно лишь порождало некую – лишнюю и ненужную – неловкость, преумножая количество вопросов, которыми занимал себя Хэйвуд, глядя неотрывно на человека, стоявшего напротив.       – Приедешь проводить меня? – спросил Реджинальд.       – Когда вылет?       – Послезавтра. Вечером. В половине девятого.       – Приеду, – решительно произнёс Хэйвуд, вновь ясно представляя недавнюю картину прощания.       Он ненавидел аэропорты, залы ожидания, стойки регистрации и терминалы. Он ненавидел суету, что там вечно царила, табло с подсвеченными цифрами и голоса, объявляющие посадку или вылет.       Он ненавидел самолёты и не хотел, чтобы Реджинальд поднимался на борт, но вряд ли мог изменить чужое решение, попросив остаться.       Реджинальд больше не задавал вопросов. Он легко отстранил ладонь от своего лица и подался вперёд, вновь оказываясь ближе, чем того требовали правила приличия.       – Спасибо. Теперь я знаю, что мне есть, к кому возвращаться, – выдохнул настолько тихо, что Хэйвуд с трудом разобрал все слова.       То, что он ощутил прикосновение на своих губах, не стало открытием и причиной разрушения мира на миллион осколков.       Мир устоял под натиском эмоций, дыхание не перехватило, и сердце в горле не запрыгало, как могло бы случиться, произойди нечто подобное в школьные годы.       Но это было чертовски приятно и здорово.       Это было искренне настолько, что у Хэйвуда не осталось никаких шансов и сил для сопротивления.       Прежде из него только один человек умудрялся вить верёвки, будучи заводилой и лидером в их дуэте, несмотря на то, что преимущество в возрасте было у Хэйвуда.       Но они с Гленом никогда не целовались.       Даже в шутку.       Даже, когда ситуации располагали к подобному.       Даже в тот момент, когда Глен споткнулся, зацепившись носком кроссовка за выбоину в полу мастерской и полетел в ворох фигурных стружек и мелких опилок, потянув за собой Хэйвуда. Упали они вполне удачно, ничего не сломав, не приложившись головой – отделались парой ушибов.       Глен смотрел на него по-особенному, не так, как прежде, а пальцы всё сильнее сжимали завязки на капюшоне толстовки, прихватив их с обеих сторон.       Сейчас Хэйвуд в очередной раз вспомнил тот взгляд, и шероховатую стружку под ладонями, впивавшуюся в кожу. И Глена.       Его образ вновь наслаивался на образ Реджинальда, соединялся с ним и не желал расходиться в разные стороны.       Хэйвуд верил, что тот утраченный – правильнее сказать неполученный – поцелуй мог быть именно таким. Немного неловким, чуточку сдержанным, осторожным, неуверенным.       Почему так получилось?       Хэйвуд готов был рассмотреть любой вариант, но только не тот, что гласил об отсутствии сексуального опыта у Реджинальда.       Он знал, что опыт имеется, однако это целомудренное прикосновение губ к его рту диссонировало с прежними знаниями.       А это могло означать только одно: Реджинальд опасался именно его возможной реакции на происходящее. Переступал грань, отделявшую их от статуса приятелей, но ещё не гарантировавшую признание статуса «возлюбленных». Или хотя бы «любовников», если первое окажется нереальным – слишком высокое требование без надежды на оправдание в дальнейшем.       Хэйвуд ведь сказал, что сам не знает, кем они приходятся друг другу.       Реджинальд помогал ему сделать выбор. Без слов, одним лишь действием.       Реакция на предложение могла последовать какая угодно. Начиная от зарождения очередного витка самокопания и попыток отгородиться от происходящего, воздвигнув на пути высокую преграду, заканчивая стремлением отделаться от навязчивого преследования и – как результат – освобождением.       Хэйвуд притянул Реджинальда ближе, провёл ладонью по спине, от шеи, вдоль позвоночника.       Он не торопил события, не запускал руки под свитер и не стремился поскорее стянуть вещи с Реджинальда.       В его планы не вписывалось: развернуть Реджинальда спиной к себе, прошипеть грубо «Нагнись», заставить опереться на стол – несколько секунд беспорядочного и лихорадочного спаривания, разрядка и чувство брезгливости в отношении обоих участников процесса. Не только использованного тела, но и к самому себе.       У Хэйвуда не случалось подобного на постоянной основе, но прецеденты иногда имели место. После он чувствовал себя хуже, чем до.       Сейчас об этом не было и речи.       Реджинальд дрожал в его руках, пусть это была едва различимая, почти незаметная дрожь. И боялся прикасаться в ответ. Он до сих пор не обнял Хэйвуда и стоял, вытянув руки по швам, будто не целовался, а на плацу находился, готовый в любой момент сорваться с места и отправиться сдавать нормативы или же начать маршировать.       – Расслабься, – прошептал Хэйвуд, мазнув губами по скуле. – Всё хорошо, мелкий.       Последнее слово само собой сорвалось с губ, и теперь вздрогнул уже Хэйвуд, осознав, что именно произнёс, не успев вовремя прикусить язык.       Расслабься. Всё хорошо, мелкий.       Как часто он говорил подобное Глену?       Постоянно. Всякий раз, когда соглашался принять участие в его авантюрах, а после успокаивал провокатора, боявшегося, что задуманный план полетит в пропасть. Глен хмурился, когда ему намекали на разницу в возрасте, зато нервничать переставал моментально       Имел ли Хэйвуд право обращаться так к Реджинальду?       Вряд ли. Он это понимал, но подсознание само решило, что и как. Оно кричало, что никакой ошибки нет, и Реджинальда это спонтанное замечание не смутит и не разозлит. Он, скорее...       Засмеётся.       – Мелкий? – переспросил он, отсмеявшись. – Не факт. Далеко не факт.       Получилось почти пошло. А, может, и пошло.       Внимания на это уже никто не обратил.       Хэйвуд перехватил инициативу.       Прижал Реджинальда к стене, провёл губами по шее там, где в бешеном ритме частил пульс, скользнул по чувствительному месту кончиком языка.       Хэйвуд старался не демонстрировать так некстати проявившуюся нервозность. Может, Реджинальд ничего и не замечал, но от себя скрыть испытываемые эмоции не получалось.       Словно разом избавившись от груза прожитых лет, Хэйвуд чувствовал себя неопытным подростком. Он отчаянно боялся испортить всё неосторожным словом, резким действием – любой ошибкой.       Кажется, всё делал правильно.       Реджинальд не зажимался, не протестовал, а постепенно оттаивал. Положил ладонь Хэйвуду на плечо, второй рукой обнял за шею.       Свет, словно издеваясь, вновь мигнул и погас, позволив Реджинальду заглянуть Хэйвуду в глаза, а Хэйвуду – поймать момент, когда Реджинальд бросил мимолётный взгляд в окно и слегка прикусил губу.       – Светопредставление, – хмыкнул Реджинальд, отмечая, что и в соседних домах с электричеством творится что-то неладное. – Выброс стихийной магии.       – Магия, не иначе, – прошептал Хэйвуд, проводя губами по виску и вдыхая ставший привычным кофейный аромат. – Ты с ума меня сводишь, Реджи...       Сейчас данная фраза уже не казалась ему чужеродной. Она подошла идеально, вписалась, как нельзя лучше.       И поцелуй, последовавший за ней, был куда более уверенным.       Куда более безумным.       Реджинальд действительно свёл Хэйвуда с ума, заставил позабыть обо всём и потянул за собой, в неизвестное будущее.       Каким бы оно ни оказалось, Хэйвуд хотел рискнуть.