За семью печатями

      Ему снился Реджинальд.       Это определённо был он.       Хэйвуд проснулся от ощущения, что кто-то склонился над ним и прошептал на ухо пожелание доброго утра.       Вместо ответа Хэйвуд собирался притянуть Реджинальда ближе к себе и поцеловать, не тратя время на разговоры.       Реджинальд почему-то заорал благим матом, вдогонку полоснув по руке Хэйвуда острыми когтями.       Томного утра не вышло, зато пришло понимание, что в квартире посторонних нет, если не брать в расчёт кота, которого Хэйвуду вручили, попросив приглядеть за ним буквально несколько дней.       Характерами они не сойдутся – это было понятно с первого взгляда. Впрочем, Хэйвуд не сомневался, что так будет.       Вполне допускал мысль, что столь высокомерную скотину ему принесли не просто так, а с намёком. Принимая во внимание немаловажную деталь, а именно личность хозяина, вариант считался весьма жизнеспособным.       От бывшего любовника Хэйвуд ожидал исключительно подлостей.       – Его зовут Хэйвуд, – произнёс Фредерик, потряхивая в воздухе переноской. – Вы с ним обязательно найдёте общий язык. Одно имя, один характер.       – Почему именно я? – хмуро спросил Хэйвуд, глядя на переноску, в которой затаился его тёзка кошачьего рода.       Затаился явно не просто так, а заранее готовясь устроить ему сладкую жизнь.       Хэйвуд мысленно подсчитывал убытки, размышляя, насколько нагло поступит, предъявив Фредерику счёт за всё разлитое, разбитое и расцарапанное. И будет ли это, в принципе, считаться наглостью?       – У моей матери аллергия на шерсть, а другим я его не доверю.       – Раньше как-то обходился без моей помощи.       – Раньше у меня не было кота. Теперь есть. И ему нужна помощь. Буквально на пару дней, потом я вернусь и заберу его.       – Всего два дня? Не смертельно, – с задумчивостью в голосе протянул Хэйвуд.       – Мог бы спросить, куда я лечу, – произнёс Фредерик, поставив переноску на пол и сложив руки на груди.       – Зачем?       – Из вежливости. Ради приличия.       – Мне неинтересно, – произнёс Хэйвуд, усмехнувшись.       – Козёл.       – Извини, так получилось.       – Интеллигентный козёл.       – Сильно обидишься, если я спущу тебя вместе с мохнатым пришельцем с лестницы?       Фредерик окинул Хэйвуда взглядом.       Поскольку из одежды Хэйвуд успел нацепить только джинсы, его оголённый торс оказался выставлен на всеобщее обозрение, без труда позволив оценить яркие царапины на плече и на лопатке, стоило только встать вполоборота.       – У меня в перспективе деловая командировка, семинар, посвящённый инновационным технологиям в области переработки природного сырья. Мероприятие полузакрытого типа, журналисты в экстазе бьются от перспектив оказаться там. Выбить пропуск и получить аккредитацию было сложно. Я положил на это тьму времени, потому отдавать его кому-то не собираюсь. В общем, чтобы ты знал, это не прихоть и не попытка подцепить себе какого-нибудь толстосума на курорте. Я еду работать и писать статейку о...       – Ты по-прежнему работаешь в своём журнале? – впервые за время разговора поинтересовался Хэйвуд.       – Меня повысили. Теперь я заместитель главного редактора. – Фредерик усмехнулся. – На тебя всегда ведутся шикарные мужики, Шейли. Можешь гордиться.       – Ты и... кто?       – Ходят слухи, – загадочно ухмыльнулся Фредерик.       – И ты решил проверить?       – Заняться мне нечем. Я просто хочу, чтобы ты приютил моего кота. Потом я обязательно его заберу. Не сомневайся.       – Не сомневаюсь, – отозвался Хэйвуд. – На этом всё?       – Да.       – Отлично. Удачного перелёта, счастливого пути и до скорой встречи.       Хэйвуд наклонился, чтобы подхватить переноску.       Царапины на его спине стали видны во всей красе, что подтверждало правдивость слухов об изменении статуса семейного положения.       Хэйвуда допрос, равно, как и стремление постороннего человека сунуть нос в его личную жизнь, прилично нервировал.       – Спасибо, – хмыкнул Фредерик, развернулся и зашагал по коридору в сторону лестницы.       Комментарии были излишни.       Кот остался у Хэйвуда, и теперь они пытались ужиться на одной территории. Совместное проживание слегка затянулось, но и без того было понятно, что оно продлится дольше двух дней.       Во всяком случае, логично предположить: непосредственно на Рождество никто семинар устраивать не станет, а это означает, что Фредерик будет свободным от обязательств и кота дней пять, как минимум.       Впервые открыв переноску, Хэйвуд почувствовал себя так, словно ненароком прочитал заклинание вызова, и по его душу всё-таки пришли.       Чужаков Хэйвуд-младший не жаловал, потому предпочёл сразу перейти в атаку. Вылетел, подобно ракете, и бросился в сторону подоконника. Досталось цветочному горшку, после чего, услышав грохот, кот спрятался под кровать и не появлялся до вечера.       Хэйвуд предрёк себе весёлое соседство.       При ближайшем рассмотрении выяснилось, что кота не только назвали его именем, но и масть выбрали подходящую, разве что похвастать серыми глазами зверь не мог. Однако у него были серые пятна, раскиданные в произвольном порядке по чёрной шубке.       Глаза горели зелёным, каждый раз напоминая о Реджинальде.       – Будешь мне вместо ребёнка, – бросил Хэйвуд, подумав, что мысль эта, на редкость, странная.       Кот зевнул, продемонстрировав акульи клыки.       Наверное, согласился на предложенную роль, либо пытался сказать, что это заявление было глупым.       На второй день они начали находить общий язык. Многого кот не требовал, разве что хотел питаться вовремя. Если не получал желаемое в срок, подходил к кровати и старался привлечь к себе внимание. Не приди Хэйвуду на ум безумная мысль – схватить кота, обошлось бы без царапин.       Тут винить следовало самого себя, а не посторонних.       В остальном, кот ожиданий не оправдывал, жизнь временного хозяина в ад не превращал, разве что в одиночестве сидеть не желал.       Стоило только Хэйвуду потянуться за курткой, стоя в прихожей, как кот тут же оказывался рядом, становился на задние лапы и цеплялся когтями за штанину. Приходилось брать Хэйвуда-младшего с собой.       Кот и в дороге вёл себя образцово-показательно, спокойно сидел на пассажирском сидении, а когда Хэйвуд останавливал машину и покидал салон, продолжал меланхолично вылизывать лапы. То ли смирился со своей судьбой, то ли изначально не планировал организации военных действий и готов был подружиться с любым временным хозяином.       Слова Фредерика о необходимости присмотра за котом больше не казались глупым предлогом, выбранным для маскировки визита.       Кроме того, Хэйвуд не удержался от соблазна проверить, насколько правдива информация, выданная ему и связанная с семинаром.       Подтверждение он получил в тот же вечер, на том и успокоился.       В конце концов, Фредерик действительно был на хорошем счету у начальства. Правда, оно даже не догадывалось, как сильно рискует, доверяя подобному работнику.       Фредерик спал и видел себя главным редактором, а не заместителем.       Всего-навсего, как он выражался прежде, когда ещё находился на должности рядового редактора, и повышение лишь маячило в перспективе.       В представлении других это был потрясающий карьерный рост. Фредерик придерживался мнения, что всегда нужно мечтать с большим размахом, не размениваясь по мелочам. И, надо сказать, его амбиции себя неоднократно оправдывали.       Сложно поверить, но прежде он трудился не в журнале, а в газете, где вёл криминальную хронику, мёрз на всех ветрах вместе с полицейскими, портил желудок дешёвым дрянным кофе и даже умудрился побывать в заложниках. Посмотрев на Фредерика и узнав род его деятельности, многие первым делом выдавали ассоциацию с работником глянцевой индустрии.       Его отличительной чертой и визитной карточкой стали стильные костюмы, дорогие украшения, неизменный маникюр – показательно модельная внешность.       В определённой степени, так оно и было, он работал в глянце, только ориентированном не на рядовых девушек, а предназначенном для деловой прослойки общества. Основной аудиторией издания считались богатые, знаменитые, успешные, построившие завидную карьеру и думающие исключительно о том, как её развить в дальнейшем. Профессиональная ориентировка, никакой мишуры, хотя, конечно, статусные вещи там тоже были представлены.       Украшения, детали интерьера, автомобили. То, что создаёт и поддерживает имидж.       Хэйвуд не удивился бы, узнав однажды, что Фредерик и Реджинальд пересекались на почве профессиональных интересов.       Поводов для встречи находилось немало.       Во-первых, обсуждение самих украшений, как немаловажной детали образа делового человека.       Во-вторых, обсуждение непосредственно бизнеса, связанного с ювелирной отраслью.       А раз встреча эта была реальна, Хэйвуд и бровью не повёл, услышав о сплетнях, которые появились в обществе.       Точнее, о том, что Фредерик в курсе происходящего.       Глупо было надеяться, что их с Реджинальдом многочисленные вылазки останутся незамеченными.       Хэйвуд сам по себе не интересовал общество, разве что в былые годы, когда занимался поимкой преступников, на волне этого засветился в новостных выпусках и несколько раз мелькнул на первых полосах газет.       О Реджинальде такого сказать не получался. Он представлял интерес, как одна из публичных персон, к тому же, безмерно скрытная, и в большинстве случаев не желающая обсуждать вопросы, связанные с личной жизнью.       А то, что намеренно скрывается, как известно, вызывает большую волну ажиотажа.       Реджинальда в городе не было всего лишь несколько дней, но Хэйвуд уже начал ловить себя на мысли о том, что соскучился. Это было необычно, нетипично и могло соотнестись разве что с одним случаем из прошлой жизни.       В отсутствие Реджинальда можно было быстро провернуть задуманное, ну, или хотя бы попробовать это сделать. Благо, все предпосылки имелись. Если не довести до финала, то хотя бы начать, завести новую папку, занести в неё имеющиеся данные, после чего приступить к поиску концов той истории и не отступаться, даже если придётся нырнуть ради них на поразительную глубину.       Когда Реджинальд находился рядом, Хэйвуда посещали мысли о некой неэтичности, а то и предательстве со своей стороны. Он сближался с Реджинальдом, но вместе с тем собирался под него копать. Такие операции считались в его личном рейтинге наиболее сложными. Не все. Только те, в которых имелась личная заинтересованность. Те, которые были нужны посторонним клиентам, он выполнял легко и безболезненно, тут же отчаянно тормозил.       «Ты боишься узнать правду. Ты боишься, что и он тебя предавал все эти годы, сохраняя молчание, пока ты погружался в чёрную депрессию», – подсказывало подсознание.       Нельзя сказать, что оно было неправо.       Поднявшись с кровати, Хэйвуд прошёл в ванную комнату и потянулся к бутылочке с антисептиком. Раны от когтей были неглубокими, но болезненными, и крови натекло прилично. Во всяком случае, создавалась такая видимость.       Утро начиналось.       Насыпав в миску еды для кота, Хэйвуд приготовил себе какао и засунул в микроволновку тарелку с двумя шоколадно-вишнёвыми капкейками, приготовленными матерью по случаю Рождества.       Хэйвуд заезжал к ней в преддверии праздника, чтобы обменяться подарками. Она помимо прочего вручила ему кексы. Конечно, в них не было ничего особенного – обычное творение из готовой смеси с добавлением свежемороженых ягод, но для Хэйвуда и это стало своего рода шоком.       В детстве он мог о чём-то подобном только мечтать.       В этом году наступление праздника ознаменовалось на удивление тёплым общением, что было для них из области фантастики, однако воплотилось в реальность.       Поставив посуду на стол, Хэйвуд сходил в спальню за ноутбуком, открыл его и несколько секунд задумчиво смотрел в экран, прикидывая, стоит пускаться в авантюру или же оставить всё, как есть.       Тайны прошлого, боль, воспоминания.       Всё, что хранилось за семью печатями. Всё, что не должно было подвергаться оживлению. Но он обещал себе забыть и постараться начать новую жизнь тогда, до встречи с Реджинальдом, до зарождения сомнений в правдивости озвученных фактов, связанных с крушением самолёта и жертвами. Теперь у него появилось немалое количество причин отказаться от единственного принятого на веру варианта, не идти напрямую, на постоянной основе ударяясь лбом о кирпичную стену, а свернуть немного в сторону.       Выбирая профессию полицейского или частного детектива, человек обязан обладать гибким мышлением, иначе его профессионализм не будет стоить и ломаного цента.       Не всегда преступления поддаются логическому объяснению, не всегда всё лежит на поверхности.       Человеческая психика пластична, она наделена способностью подстраиваться под обстоятельства, выдавая решения в экстренном режиме. Когда в жизни случается форс-мажор, становится откровенно не до воплей совести, а переживания о правильности и неправильности с лёгкостью отходят на второй план.       Не нужно быть дипломированным специалистом, чтобы понимать это. Не нужно много лет посещать семинары и психологические тренинги, достаточно лишь однажды оказаться в такой ситуации, чтобы испытать всё на собственной шкуре. И не факт, что в процессе активной мозговой деятельности, направленной на устранение проблем, не возникнет мысли о необходимости поступиться принципами.       В своё время подобный подход к расследованиям являлся отличительной чертой Хэйвуда. Играя на стороне закона и пропагандируя торжество его, Хэйвуд не просто воспринимал совершение преступления, как данность, а старался постичь самую суть вопроса. Не только отвлечённые мотивы, поверхностные, прикрывающие истинную причину.       Он пытался думать так, как это делали убийцы.       Пытался проникнуть в их сознание, влезть в эту кожу.       С одной стороны, это было довольно рискованно. С другой...       Он не боялся, поскольку давно принял к сведению те самые данные о гибкости психики и не сомневался, что сумеет вовремя остановиться. Он не отправится убивать, подобно своим врагам, только найдёт доказательства их вины, и это будет абсолютная победа. Он разгромит противника его же методами.       Система работала.       Практика неоднократно это доказала. Окружающие недоумевали, Хэйвуд не раскрывал главный секрет, понимая, что вряд ли такая тактика ведения боя с преступными элементами получит одобрение.       После ухода из полиции он испытал невероятное облегчение именно в психологическом плане. Хэйвуд больше не испытывал давки на сознание, не пытался сломать его, подстраиваясь под чужое восприятие.       Отдел по борьбе с организованной преступностью когда-то был его мечтой.       Он же оказался весьма гадким местом сомнительной ценности.       В настоящий момент Хэйвуд снова вспоминал о том периоде.       Здесь было проще, нежели с убийцами. Вживаться в чужой образ не требовалось. Хэйвуд и без того считал, что пережил ту катастрофу вместе с другом детства, а потому без труда представлял себя на месте жертвы.       Кажется, определённый период жизни был ознаменован подобными снами. Горящий самолёт, экстренная посадка, крики людей, потерявших шанс на спасение. Кошмары, которые транслировались перед глазами в режиме нон-стоп.       Историй о чудесном спасении он слышал немало. Большинство из них имело мистический налёт и, признаться, несколько выбивалось за рамки. Хэйвуд не доверял таким рассказам, но читал их с чувствами, являющими собой смесь из раздражения и грусти.       Сны, пришедшие вовремя, спонтанный отказ от перелёта, машина, простоявшая в пробке дольше положенного, а потому не доставившая пассажира в аэропорт, маленькие дети, закапризничавшие в последний момент и помешавшие родителям сделать ошибку... В жизни было немало таких совпадений.       Глена и Соню знаки судьбы от перелёта не сохранили. Мать с сыном поднялись на борт самолёта и заняли свои места.       А вот то, что было дальше, представляло собой нешуточный интерес и, получи все подозрения Хэйвуда подтверждение, никаких вопросов уже не осталось бы. Он получил бы полную картину событий, что и без того чётко обрисовывалась в сознании, однако не могла пробиться на первый план.       Сомнения продолжали блокировать её, будто антивирусная программа, запрещающая доступ потенциально опасному приложению к системе компьютера.       «Как ты поступишь, узнав, что это правда?».       Хэйвуд не знал и мысленно отвечал, что всё будет зависеть от обстоятельств. От того, каким образом пройдёт объяснение, если теория не окажется выстрелом в молоко, а получит многочисленные подтверждения. От того, что скажет ему Реджинальд.       Честно говоря, Хэйвуд не ждал извинения или покаяния. Он желал именно откровенности, пусть не сразу, даже маленькими шажками на пути к стремительному срыву покровов, но всё-таки. Это было бы лучше молчания.       На зубах что-то хрустнуло – в одной из вишен неожиданно обнаружилась косточка. Хэйвуд отложил кекс на блюдо. Допил какао.       После сладкого захотелось обычной воды. Она была холодной, практически ледяной. Настолько, что Хэйвуд невольно поёжился.       Подойдя к окну, он выглянул на улицу, отмечая, что в праздники сама атмосфера на улице, да и вообще в городе становится иной.       Все преображается.       Наверное, только у него в этот момент было далеко не праздничное настроение, а все мысли крутились непосредственно вокруг авиакатастрофы четырнадцатилетней давности и людей, в ней погибших.       Идея становилась по-настоящему навязчивой.       А раз она не желала уходить, то и сопротивление ей считалось бессмысленным.       Убрав недоеденные кексы в хлебницу, Хэйвуд ополоснул чашку, поставил на стол бутылку с водой и вновь опустился на диван. Потянул ноутбук на колени и открыл текстовый файл, который собирался заполнять по мере появления новой информации.       Сейчас это было для него самым важным делом. Почти вопрос жизни и смерти. Не преувеличение. Реально так.       Детство, юность Реджинальда Меррита. Друзья, близкие люди, помимо матери, первая любовь.       Конечно, Реджинальд рассказывал об этом сам, и весьма охотно, но, в основном, истории его приходились на пору юности и подросткового возраста. Ни слова о детстве, если только общими словами.       Но ведь у него наверняка были какие-то воспоминания о том периоде? И людям, окружавшим его до переезда, есть, что сказать об этом человеке? Каким они его помнят? Что скажут о его матери?       Для путешествия в город детства Реджинальда нужно было выделить время. В ходе размышлений Хэйвуд всё чаще склонялся к мысли, что ему необходим отпуск, который он и посвятит собственным интересам. Подальше от клиентов, подальше от знакомых.       Что угодно, только бы добраться до истины и убедиться в собственной правоте.       Вновь открыв статью, посвящённую Реджинальду, Хэйвуд зацепился взглядом за упоминание места рождения.       Штат Луизиана, Новый Орлеан.       Не слишком-то оптимистичное открытие.       Об урагане, обрушившемся на этот штат десять лет назад, не знал, наверное, только аскет, отказавшийся от коммуникаций и находящийся в добровольном заточении в режиме двадцать четыре на семь. Все остальные хотя бы краем уха, но слышали.       После трагедии население потекло из города, желая найти более спокойное место. Разумеется, уехали далеко не все. А с течением времени нашлись и те, кто вернулся на родную землю.       Но были ли среди них те, с кем общался Реджинальд? Могло ли случиться так, что близкие Реджинальду люди погибли во время разгула стихии, и, таким образом, оборвались все нити, связывающие его с прошлым?       Реджинальд представлялся настоящим человеком-загадкой с тайнами в прошлом, настоящем и, вероятно, в будущем тоже. Пусть он и делился случаями из жизни, Хэйвуда всё равно одолевали сомнения.       Рассказанное не было выдумкой, но и особого значения в жизни Реджинальда не имело. Он запоминал это всё только потому, что хотел забить свою память как можно большим количеством воспоминаний, перекрыть прошлую жизнь, написав её с чистого листа, а неудачный черновик зашвырнуть подальше, чтобы его никто не увидел.       «До» и «после».       Всё, что относится к первой части жизни, играет решающую роль. Всё, что во второй, весьма второстепенно.       Хэйвуд относился к социальным сетям с прохладцей и не особо понимал тех, кто мог часами висеть здесь, активно обмениваясь сообщениями или же залипая на интересные блоги.       Он рассматривал «Facebook» в качестве источника информации. Иногда там можно было найти немало интересного.       От посещения страницы Реджинальда он не ждал многого, но всё-таки надеялся обнаружить хоть что-нибудь.       То, что они не стали виртуальными друзьями, играло на руку. Если Реджинальд будет в сети, постороннего присутствия всё равно не заметит. В отсутствии знака «онлайн» – за исключением людей из списка контактов – Хэйвуд видел одни положительные стороны.       Страницу от незнакомых и просто пробегающих мимо посетителей Реджинальд не закрывал, разве что сообщения ему могли писать исключительно друзья. В остальном, никаких тайн.       Несколько фотографий, несколько посещённых мероприятий, поздравления с днём рождения от посторонних людей. Сам Реджинальд ничего на странице не писал, размышлениями не делился, споры и активные дискуссии не разжигал.       Впрочем, гораздо больший интерес для Хэйвуда представлял список друзей, оказавшийся для достаточно известной персоны не столь уж внушительным – около сотни человек. Здесь были родители, коллеги, бывшие однокурсники. Одноклассники тоже встречались, но только те, с кем Реджинальд обучался в Англии.       Потратив время на просмотр профилей каждого человека, Хэйвуд мог с уверенностью заявить, что в контактном листе Реджинальда нет никого из Нового Орлеана.       Конечно, причин для столь показательного пренебрежения к прошлому реально было придумать великое множество.       Хэйвуд на собственном примере мог доказать теорему, суть которой сводилась к заявлению: не всегда школьная дружба имеет продолжение и играет большую роль в жизни. А уж если дружбы никогда не было, то и подавно. Скучать по этим годам нет смысла, они остались в прошлом, равно, как и люди из того периода.       У Реджинальда в Новом Орлеане ситуация могла сложиться аналогичная.       От равнодушия со стороны одноклассников до ненависти. Тогда неудивительно, что на месте, отведённом под рассказы о дружбе и истории о совместных проделках, способных поставить школу на уши, в его биографии стоит жирный прочерк.       Хэйвуд пару раз останавливался на этом варианте и тут же его уничтожал. Реджинальд без проблем рассказывал ему обо всём, что было в Лондоне. Здесь тоже периодически приходилось сталкиваться с неприятностями, встречались не слишком дружелюбные особи, желавшие оторваться на новичке. Тем не менее, Реджинальд не считал эти воспоминания тяжёлыми, они были для него самыми обычными, не выделялись из общей массы. Как мысли о начале утра с привычного кофе.       Это есть, но особого волнения не провоцирует.       Поколебавшись немного, Хэйвуд открыл страницу матери Реджинальда. Об отчиме он знал достаточно, и количество этих познаний ничего не меняло. Если в обмане и был замешан кто-то, то только мать и сын. Все остальные выступали в качестве благодарной публики, наблюдавшей за представлением и рукоплескавшей талантливым актёрам.       – Соня Рипли, – произнёс Хэйвуд задумчиво, постукивая пальцами по подлокотнику дивана.       Потянулся к воде. В горле пересыхало.       Имя этой женщины провоцировало у Хэйвуда не меньший всплеск эмоций, чем упоминание её сына. Неудивительно, если вспомнить её отношение к нему, заботу, внимание, понимание и искреннюю теплоту.       Её образ из той поры, когда пришлось попрощаться, был в мыслях Хэйвуда не менее ярким.       Он без труда воспроизводил в памяти мельчайшие детали внешности.       Сейчас он внимательно смотрел в лицо матери Реджинальда и не видел практически ничего, что сколько-нибудь сближало бы этих женщин.       Разве только цвет волос.       У Сони они всегда были собраны в роскошную косу, у Дженнифер – распущены по плечам. В большинстве случаев она отказывалась от заколок.       С самого начала решение найти общие черты лица оказалось обречено на провал. Хэйвуд мог часами разглядывать снимок незнакомки и так же, часами, приходить к выводу, что с ней он не пересекался даже на мгновение. Не говоря уже о том, чтобы общаться на постоянной основе.       Он бы запомнил. Он запоминал всех, кто сыграл в его жизни не последнюю роль.       Впрочем, в этом лице проскальзывало нечто подозрительное. Не совсем подозрительное, но, несомненно, привлекающее внимание.       Хэйвуд смотрел на неестественно острые скулы, о которые можно порезаться, разглядывал линию подбородка, область вокруг глаз.       Внимательное изучение давало пищу для размышлений.       Хэйвуд понимал, что здесь не обошлось без хирургического вмешательства. Осталось лишь определить, насколько серьёзным оно было.       То ли стремление подчеркнуть естественную красоту, подаренную природой.       То ли что-то более серьёзное.       Поскольку в области пластической хирургии Хэйвуд имел познания ниже среднего, пришлось признать, что без консультации практикующего специалиста не обойтись. Радовало, что среди многочисленных знакомых встречались и такие люди, потому проблема решилась довольно быстро.       Хэйвуд, не колеблясь, сохранил несколько фотографий, на которых женщина была запечатлена с разных ракурсов.       Подумав немного, добавил к полученным файлам снимок Реджинальда. Тут он склонялся в сторону отрицательного ответа, тем не менее, решил послушать мнение профессионала, а не заниматься самодеятельностью.       У предстоящего расследования был запах крови, гари, обмана и нафталина. Последние два пункта ощущались особенно остро, последний – намекал недвусмысленно, что ради правды придётся перерыть носом огромное количество земли, подняв невероятный пласт информации.       При этом у Хэйвуда не было права идти напролом. Ситуация требовала от него повышенной деликатности, не столько по причине боязни скандала, сколько из-за Реджинальда. Или Глена.       Скорее, обоих сразу.       Ложь во благо, обман ради спасения.       Мотив преступления в разработке у Хэйвуда был, и, в целом, представлялся достаточно весомым. Но лишь при условии, что на месте его знакомых оказались посторонние люди. Меркантильность никогда не была отличительной чертой представителей семьи Рипли. Деньги могли сыграть свою роль, но не стали определяющим доводом в деле принятия решения.       Или стали?       Возможно, он просто заблуждался, приписывая старым знакомым благородство?       Хэйвуд сделал ещё несколько глотков, потёр глаза, мысленно укорив себя за забывчивость. Перед началом работы не мешало надеть очки.       Кот запрыгнул на диван и свернулся клубком. В отличие от временного хозяина он выглядел довольным и умиротворённым.       Хэйвуд рассеянно провёл ладонью по шерсти и вновь вернулся к размышлениям.       Ещё один вопрос оставался открытым.       Случись всё это месяц-два – да хотя бы год – назад, докопаться до истины было бы намного проще, теперь события того времени стали частью истории, а не обсуждаемым событием.       Да и с чего он вообще взял, что Реджинальд когда-либо сталкивался в реальной жизни, а не только на страницах газет, с таким явлением, как авиакатастрофы? Лишь прицепился к строчке в биографии, просветившей его относительно боязни перелётов, вот и приплюсовал одно к другому.       При условии, что всё действительно так, как предположил он, получается, что Глен и Реджинальд летели одним рейсом. Оказались в одно время в одном месте, да ещё и сидели недалеко друг от друга.       Слишком много совпадений.       Разве так бывает?       – Бывает, ещё не то бывает, – произнёс задумчиво.       С тех пор у него сохранилась лишь небольшая вырезка из газеты, в которой сообщалось об аварии. Статья, заученная наизусть, его личная памятка на все времена.       Ухватившись за неё, Хэйвуд больше никакой информацией, связанной с крушением, не интересовался.       А ведь должны были быть, помимо сообщения, ещё и дальнейшие детали расследования, расшифровка кодировок чёрных ящиков, списки погибших и выживших.       В момент, когда этим активно занимались спецслужбы обеих стран, проверяя все версии, считавшиеся жизнеспособными, Хэйвуд ничего не отслеживал. У него была депрессия, тщательно загоняемая внутрь выполнением служебных обязанностей.       Он отрабатывал контракт и старался найти отдушину в армейских буднях, попутно мечтая оказаться подальше от Штатов, угодить в одну из горячих точек и больше на родину не возвращаться.       Во всяком случае, живым.       Тогда же он впервые подрался с сослуживцем, обозвавшим его неуравновешенным камикадзе. Результатом продуктивного общения стал стандартный для таких ситуаций набор: разбитые губы, выговор, отработка провинностей.       Это казалось Хэйвуду чушью, он пестовал мнение, гласившее, что жизнь кончена.       Сейчас понимал, что окружающие были правы, оградив его от принятия опрометчивых решений. Понимал, насколько ярко демонстрировал поразительную глупость.       Хэйвуд находил вполне внятное объяснение своему поведению. Не последнюю роль в этом играло чёткое до болезненных ощущений осознание, что он лишился единственной в жизни эмоциональной привязанности. Единственного человека, с которым действительно чувствовал себя нужным, важным и любимым, пусть это слово и несло в себе иной посыл, не тот, который пришёлся бы Хэйвуду по вкусу и сделал счастливым.       Долгие вечера, ознаменованные рефлексией, позволяли Хэйвуду постепенно выбираться из кокона. Чаще всего вечер дискуссий с самим собой завершался одним и тем же вопросом. Одним и тем же ответом.       Кому стало бы легче от смерти рядового Шейли? Да никому. Очевидно же.       Потом, во время работы в полиции, ему подворачивалось предостаточно случаев, чтобы распрощаться с этим миром, однако он отчаянно хватался за жизнь и вновь тянулся к свету.       Встреча с Реджинальдом наглядно продемонстрировала, что время ожидания и неверия не было напрасным.       За страданиями последовало вознаграждение.       Расследование не было обязательным пунктом программы, скорее, наоборот, шло в категории нежелательных действий, способных уничтожить сложившиеся порядки.       В жизни всех участников событий.       При условии, что результаты подтвердят подозрения и впоследствии будут обнародованы посредством СМИ.       Последнее в планы Хэйвуда не входило, он не собирался раздувать сенсацию из потенциальных тайн, поскольку этот поступок, без преувеличения, имел все шансы стать первым шагом на пути разрушения чужих судеб.       Хэйвуд старался уверить себя, что Реджинальд не имеет отношения к человеку из его прошлого.       Какая разница?       Глен или не Глен – не столь важно.       Реджинальд просто находится рядом. И с ним хорошо.       Внутренний голос говорил, что при таком раскладе можно отпустить сомнения, перестать искать везде подвох и сосредоточиться на стремительно закрутившемся романе. Писать нежные сообщения в программах обмена моментальными сообщениями, посылать воздушные поцелуи через экран, с нетерпением ждать возвращения, чтобы снова обнять и ощутить знакомый кофейный аромат.       Строить планы на будущее и не ворошить прошлое, позволив ему окончательно сгореть в тех трагических днях.       Но поиск истины стал для Хэйвуда делом принципа.       Он хотел не столько обличить Реджинальда – этого он как раз делать не собирался, – сколько успокоить самого себя. Отыскать оправдание, окончательно очистить совесть, если угодно.       Для начала следовало озаботиться поиском того самого списка выживших, погибших и пропавших без вести.       Собственно, этим Хэйвуд и собирался заняться в ближайшее время, не откладывая в долгий ящик.       Шумно выдохнув и проведя ладонью по волосам, он вновь потянулся к клавиатуре. От подтверждения или опровержения теории о совместном перелёте его отделяли каких-то десять минут, не более.