За семью печатями

      Хэйвуд прилетел ещё ночью.       Сначала был уверен, что провалится в сон моментально, как только увидит кровать в зоне досягаемости, но представления с реальностью несколько разошлись – уснуть удалось только под утро. Практически вся ночь прошла в размышлениях, поисках наиболее удобного положения, мыслях о покупке новых подушек – прежние постельные принадлежности казались до отвращения неудобными.       «Дело не в этом», – настойчиво заявляло подсознание, и Хэйвуд невольно с ним соглашался.       Аргументов для достойного спора в арсенале не обнаружилось, вот и приходилось покорно кивать головой, принимая точку зрения, которая его не вдохновляла, но являлась самой близкой к истине.       Хэйвуд несколько раз подумывал о необходимости подняться с кровати и перешерстить аптечку, поискать там лёгкое снотворное, или хотя бы успокоительные средства, вроде валерьянки.       В итоге поднимался, брёл на кухню, пил холодную воду, задерживался на время у окна, смотрел на улицу. От мыслей о снотворном отмахивался. Он понимал, что это будет, своего рода, побег от ответственности, возложенной на него, как им самим, так и окружающими.       Тактика страуса.       Мыслей в голове было превеликое множество.       Информации, попавшей на благодатную почву и стимулирующей активный мыслительный процесс – ещё больше.       Последняя, правда, имела отношение к похитителям драгоценностей, а не к судьбе наследника ювелирной компании.       Саймон Ортон тянуть с реализацией задуманного не стал, потому доступ к материалам дела удалось получить ещё до отправления в Новый Орлеан.       Скучать в дороге Хэйвуду не пришлось, время перелёта оказалось ознаменовано ознакомлением со снимками, заключениями специалистов и показаниями свидетелей. Последнего вида материалов оказалось до обидного мало. Все, кому довелось повстречаться с преступниками, описывали разных людей, между которыми не прослеживалось даже минимального сходства.       Данный расклад благоволил версии о действиях банды. Детективы были в этом вопросе почти единогласны.       Хэйвуд позволил себе усомниться. Он видел в происходящем немного иные мотивы, не те, которые выходили на первый план в представлении других людей. Молчание коллекционеров тоже наталкивало на определённые мысли.       Приземление самолёта в аэропорту Нового Орлеана временно поставило точку в размышлениях о делах посторонних, Хэйвуд сосредоточился на собственных проблемах.       Хотя, это даже проблемой сложно было назвать.       Он удовлетворял любопытство, занимался поисками истины не за деньги, а по велению души, желая то ли обрести успокоение, узнав правду, то ли взорваться и устроить грандиозный скандал. Вроде тех, что закатывал ему во время совместного проживания Фредерик.       Хэйвуд представлял себе подобные картины и усмехался.       Пририсовать такую ситуацию к себе и Реджинальду не выходило, получалось карикатурно, неестественно и наигранно. Да и вряд ли он стал бы орать до сорванного голоса или хрипоты.       На кого угодно, но только не на этих двоих.       Или одного.       Тут всё зависит от того, как карта ляжет.       Не стоило пороть горячку. В приоритете оставался вариант, предписывающий сесть успокоиться, проанализировать сложившуюся ситуацию, и только когда появится уверенность, что всё идёт правильно, приступать к делу.       Отправляться на поиски правды прямо из аэропорта было глупо и недальновидно. В Новом Орлеане Хэйвуд оказался глубокой ночью, потому и путь его лежал в отель.       Вот уж где он действительно уснул практически моментально, так это там. Голова коснулась подушки, и он тут же провалился в сон, чтобы соединиться с прошлым. Ему в очередной раз приснились «Зимние клёны», и пламя свечи, отражающееся в стёклах на первом этаже.       Он помнил эту традицию.       И сейчас, по привычке бросился вперёд, желая ближе подобраться к источнику света, но все его старания оказались напрасной тратой сил и времени. Он не натыкался на невидимые стены, легко, как ему казалось, преодолевая расстояние, но оно как будто было бесконечным. Снова и снова Хэйвуда отбрасывало назад. Когда он думал, что осталось совсем немного, свет отдалялся.       Приходилось начинать путь с самого начала.       Хэйвуд бежал на месте, но почему-то не чувствовал прилива злости или разочарования. Мягкий свет согревал его, не позволяя опустить руки и бросить задуманное.       В какой-то миг всё изменилось. Хэйвуд сумел ухватиться ладонями за оконную раму, распахнувшуюся ему навстречу, и... проснулся.       Рассмотреть лицо человека, стоявшего по ту сторону окна, не удалось.       В сознании перед пробуждением отпечатался лишь тёмный мужской силуэт, удерживающий в ладонях слабый огонёк.       Проснувшись, Хэйвуд не сразу понял, где находится, он всё ещё балансировал на тонкой грани между сном и явью. Умом понимал, что свет, манящий к себе, безвозвратно исчез, да и взяться ему здесь, в общем-то, неоткуда, но всё равно на что-то надеялся.       В отеле царила звенящая тишина.       Нажав боковую клавишу, Хэйвуд разблокировал телефон. Ничего удивительного в тишине не было – стояла глубокая ночь.       Хэйвуд вновь откинулся на подушки и закрыл лицо руками.       Очередные игры подсознания загоняли его в тупик.       Ладно, стоит признать, что не всё в жизни поддавалось рациональному объяснению. Мистические нотки, проскальзывающие в их с Гленом Рипли отношениях, давно вытеснили эту твердолобую уверенность, граничащую с ослиным упрямством, после чего начали с завидным постоянством напоминать о себе. Сначала Хэйвуд сомневался и посмеивался, искал объяснения случившемуся. Убеждал себя в том, что это ощущение присутствия поблизости другого человека, которого все давно считали мёртвым, не что иное, как результат собственного нежелания расставаться с прошлым. Но потом смирился и даже начал находить в происходящем изощрённое – или извращённое? – очарование.       У него было что-то вроде незримой связи с призраком.       Многие ли способны похвастать подобным?       Когда лучший друг был жив, все события, разделённые на двоих, вроде тех же синхронных ранений, не казались странными, но теперь находился повод задуматься.       Хэйвуд не один год провёл в размышлениях о природе жизни и смерти. В эзотерические познания не ударился, к гадалкам и ведуньям не ходил, пытаясь самостоятельно разрешить сложившуюся ситуацию.       Чем дальше он продвигался, тем сильнее запутывался, совсем как в том сне. Когда накрывает иллюзией, что всё хорошо, и разгадка близка, на него моментально обрушивается незримый ледяной поток препятствий. Единственное, что остаётся – стоять, крепко зажмурившись и открыв рот, не имея возможности ничего сказать. Слов вроде бы много, но они не находят выхода, оставаясь невысказанными, натыкаются на невидимую преграду, и крик глохнет.       Этот огонь, приснившийся Хэйвуду, представлялся ему больше не напоминанием о друге, а иллюстрацией к происходящим событиям. Он видит пламя, бежит на этот безмолвный зов и терпит раз за разом поражение. А потом жизнь подкидывает ему шанс прикоснуться к тайне, отыскать ключ к разгадке – под пальцами явственно прощупывается деревянная поверхность.       Но схватить тонкую нить и удержать её в руках, не позволив оборваться – задача не из лёгких.       Хэйвуд склонен был расценивать сон в качестве знака, раскрывающего суть предстоящих встреч.       Ему кажется, что после разговоров со старыми знакомыми Реджинальда он сумеет отыскать истину, и за стеклом увидит человека, которого ждал столько лет, несмотря на официальное заключение, ставшее в жизни Хэйвуда громом среди ясного неба.       А реальность ощерится, продемонстрировав ему кривую ухмылку и не менее кривые зубы, и скажет, что он просто сумасшедший, незаметно для самого себя помешавшийся на мистических явлениях и окончательно отвернувшийся от логики. При его-то профессии... Недопустимое легкомыслие.       Не удивительно, что после этого пробуждения, Хэйвуд уже не мог успокоиться и повторно погрузиться в глубокий сон. Он анализировал, разбирал на мельчайшие детали, чуть ли не на волокна расщеплял, желая докопаться до сути, и неизменно, что, впрочем, неудивительно, приходил к одному и тому же выводу. Неопределённость превращает его мозги в кашу, он не хочет метаться между двух огней. Ему необходима уверенность в правдивости либо одного, либо другого утверждения.       И только, когда он получит на руки неопровержимые доказательства, состоится серьёзный разговор с Реджинальдом.       Если люди разные, то разговор будет долгим, наполненным откровенностью, ностальгией и многочисленными подробностями – моментами той дружбы, о которой можно было бы слагать легенды. Которая могла стать примером для подражания и предметом зависти.       Не обойдётся и без признания о собственных ощущениях, о мимолётной путанице...       На этом моменте размышлений Хэйвуд спотыкался – всё, нарисованное воображением, никуда не годилось. Разве что в качестве повода для скандала великолепно подходило.       «Я посмотрел на тебя и подумал, что передо мной стоит он».       Сказав это, Хэйвуд практически признавался в собственном лицемерии и двуличии. После признаний – не в любви пока ещё, но всё-таки – это звучало особенно мерзко.       Целовать Реджинальда, прикасаться к нему, шептать его имя, глотая второе, неправильное, чтобы не допустить фатальной ошибки.       Кого видеть-то хотел в своей постели?       Хэйвуд не представлял себе, как подать сообщение о собственном добровольном мороке – более подходящего слова он подобрать не сумел – достойно, не превращая всё в мелодраму с воплями, пощёчинами, слезами и массой неаппетитных подробностей. Можно было отмахнуться от рефлексии словами «Реджинальд поймёт». Но возникал актуальный вопрос.       Почему Реджинальд должен что-то и кого-то понимать, если по его чувствам прошлись грязными ботинками?       После этого предлагать начать всё сначала? Что-то лепетать о влюблённости в обоих? Или напирать на описание ощущений, будто в новом теле встретил прежнего человека?       Звучало на редкость ужасно, даже оскорбительно. С нотами помешательства.       Реджинальд, конечно, с Фредериком рядом не стоял в плане реакции на потенциальные источники раздражения. И у Хэйвуда поведение будет иное, не то, что в тот момент активного кипения – негодования, родственного ненависти.       Реджинальд не станет кромсать фотографии на куски, а Хэйвуд не поднимет на него руку. Реджинальд с неизменным чувством собственного достоинства выйдет из комнаты, прошествует в прихожую, наденет пальто, сунет ноги в ботинки, притворит за собой дверь и спустится к машине. Уедет и не станет отвечать на сообщения. Да и на звонки тоже.       Он всё сделает в молчании, но не потому, что ему нечего сказать. И не потому, что он борется с агрессией, но хочет сохранить лицо. Просто потому, что посчитает разговор глупостью. Зачем метать бисер перед одной, отдельно взятой свиньёй? Зачем разговаривать с тем, кто видит в нём не человека, а чужой аватар?       Это гадкое ощущение посещало Хэйвуда наплывами, а не соседствовало с ним на постоянной основе. Он чувствовал себя откровенно паршиво, напоминая собаку на сене. Когда Реджинальд рядом, кажется, что прошлое давно не имеет значения, и та дружба, что была прежде между ним и Гленом, уже не столь яркая. Случись им встретиться теперь, они бы и двух слов друг другу сказать не смогли, лишь обменялись бы неловкими приветствиями, осторожными рукопожатиями и постарались разойтись в разные стороны как можно скорее.       Когда Реджинальда рядом нет, картина разворачивается иная.       Становится понятно: всё вышесказанное – самообман, попытки убедить себя в том, что прошлое окончательно растаяло и больше не оказывает влияния.       Хэйвуд хотел бы сказать, что это так, но не мог.       Всё чаще через облик Реджинальда пробивался тот, кого он любил прежде. Всё яснее становилась эта картина. Но если его мысли шли в неправильном направлении, то ошибка эта носила статус роковой, а не мелкой и незначительной.       Наедине с собой Хэйвуд не лицемерил, а открыто признавался.       Да, он хочет, чтобы в его жизни появилась история о чудесном спасении, о подставе и перетасованных картах-людях, о ненапрасных криках интуиции, пытавшейся убедить его, что друг детства жив. Он хочет оказаться наедине с Реджинальдом и назвать его другим именем, получив в ответ не изумлённое с примесью презрения восклицание, не обиженный тон и удар, возвращающий к реальности, а совершенно иную реакцию. Реджинальд может ничего не говорить, просто промолчать и улыбнуться. Этого будет достаточно, чтобы всё встало на свои места, а сумасшествие получило оправдание и более таковым не считалось.       Объяснение собственных чувств загоняло Хэйвуда в угол.       Он пытался произнести это вслух и заходился в истерическом хохоте. У него сдавали нервы от постоянных мыслей о возможности или невозможности счастливого исхода.       Он любил Реджинальда Меррита, как Реджинальда.       Но ещё сильнее любил, как Глена Рипли.       И это была настоящая клиника.       Разговаривай по душам, не разговаривай... Толку особого всё равно не будет.       Никто не хочет быть заместителем в любви. Этаким заменителем сахара, брошенным в ежедневный утренний кофе от безысходности. Вкус отвратительный, от него просыпается тошнота, но стоит убрать эту вещь из рациона, как становится ещё хуже. Вот только сравнение не совсем корректное и, при всём желании, противопоставление получается неполноценным. Человек – не заменитель сахара, коему, в общем-то, наплевать на всё происходящее.       Неудивительно, что после сеанса таких размышлений Хэйвуд поднимался в разбитом состоянии. На автомате шёл в душ, так же, на автомате, одевался... И от назначенных встреч ничего хорошего не ожидал, проникаясь мыслями о собственном бессилии перед обстоятельствами.       В глубине души теплилась надежда на появление хотя бы одной зацепки, способной помочь в деле восстановления событий прошлого. На то, что в поисках ответов на свои вопросы он обнаружит ещё несколько кусочков-обрывков картины, а там недалеко и до целого полотна.       Утром, сидя за компьютером, Хэйвуд вновь рассматривал фотографии Реджинальда Меррита в студенческие годы. Его детские снимки по сети не разгуливали, оттого создавалось впечатление, что до наступления совершеннолетия он отчаянно скрывался от прессы и старался избегать попадания в кадр. Начиная с двенадцати лет, заканчивая двадцатиоднолетним периодом. Ничего. Совсем. Ни у одного из приятелей, добавленных на фейсбуке, ни у родителей, ни в светской хронике. Реджинальд будто старался представить свою жизнь чистым листом. Стремился стать человеком без прошлого.       Потом, конечно, были и фотографии, и небольшие интервью, приуроченные к первым шагам в ювелирном бизнесе – в качестве создателя линии молодёжных украшений. Посещение парочки мероприятий...       Восемь лет, проведённые в тени, делали своё дело. Отсутствие изображений, запечатлевших данный период, лишало возможности сходу принимать решения и бросаться обвинениями. За это время человек способен измениться до неузнаваемости. Редкий индивид сумеет пройти сквозь внушительное количество лет, сохранив прежнее лицо. Неудивительно, что Глен теперь мог бы быть непохожим на себя такого, каким отпечатался в памяти Хэйвуда. Да и Реджинальд вряд ли обещал превратиться в мужчину с лицом ребёнка. Другое дело, что черты его лица изначально могли быть иными, такими, что спутать нереально, если только напиться до состояния дерева.       Так кто же из двоих пассажиров злополучного самолёта в свои двенадцать и четырнадцать имел больше сходства с нынешним креативным директором знаменитой марки ювелирных украшений?       Чтобы избавиться от подозрений и окончательно расставить все точки над «i», Хэйвуду была необходима фотография Реджинальда, приуроченная к тому периоду – детству и школьным годам.       Хэйвуд помнил, как выглядел Глен перед вынужденной разлукой. Не мог не помнить. Он наизусть выучил каждую черту этого лица, замечал каждое мельчайшее изменение в мимике. Если бы увидел друга на фото тех лет, подписанное именем «Реджинальд», даже не стал бы сомневаться в правдивости собственного мнения.       Но Реджинальд не предавался в сети воспоминаниям, не печалился о завершении учёбы и не сорил снимками давних лет. Он и сейчас-то позволял фотографам делать снимки раз в год, а тогда вовсе выступал против вмешательства в личную жизнь. Здесь снова выходил на первый план вариант с привлечением к делу специалиста пластической хирургии. Хэйвуд об этом не забывал, но пока так и не сумел согласовать собственное расписание с чужим графиком.       Профессия Хэйвуда была многогранной, это он понял давным-давно, ещё до того, как решился попрощаться с коллегами из полиции и отправиться в свободное плаванье. Скорее, эти мысли посещали его в минуты отдыха, когда он только-только предполагал, как однажды перешагнёт порог собственного офиса и...       Полицейский значок считался универсальным пропуском. С офицерами большинство граждан общалось охотно. Они уважали форму, некоторые перед ней трепетали и благоговели.       Частный детектив этого преимущества был лишён, и удостоверение его не имело такой силы. Встречались, разумеется, не слишком подкованные в юридических вопросах люди, считавшие, что частный детектив и детектив, работающий в полиции – это одно и то же. Но чаще люди знали разницу и там, где перед законом были бы вынуждены ответить, специалисту из агентства с лёгкостью могли отказать. Потому, чтобы заслужить расположение собеседников и настроить их на дружескую беседу с результатом, удовлетворяющим обе стороны, требовалось пустить в ход всё обаяние – быть одновременно психологом и артистом, не переходя тонкой грани, когда тактический ход превращается в нелепую клоунаду. Сделать так, чтобы люди улыбнулись и не чувствовали подвоха.       Принимая во внимание настроение, с которым Хэйвуд собирался на встречу, на успех он особо не рассчитывал. Однако по мере приближения к заветной цели, возвращалась уверенность, казалось бы, давно утраченная.       И, надо сказать, удача ему улыбнулась.       Встреча прошла гораздо лучше, нежели он представил, а в финале Хэйвуд получил то, ради чего собирался свернуть горы. Делать что-то особенное не пришлось, фотография Реджинальда Меррита перешла к нему быстро и просто.       На обратном пути, из Нового Орлеана в Нью-Йорк Хэйвуд не прикоснулся к ноутбуку, сосредоточившись на рассматривании фотографии. Он не выпускал снимок из рук, словно боялся упустить нечто важное, скрытое в нём.       В ушах продолжали звучать обрывки недавних разговоров.       Грандиозных различий с тем, что писали о Реджинальде газеты, и тем, что он сам о себе рассказывал, в повествовании своих собеседников Хэйвуд не заметил.       Звучали всё те же слова о довольно закрытом мальчике, пусть и дружелюбном. Он никого близко не подпускал, но мог общаться со всеми. Не забивался в угол, но и сам чаще всего инициативу не проявлял. Разве что изредка. Его не прогоняли и на дверь не указывали. Самый обыкновенный школьник, каких много. Старательный, но лишённый усидчивости. Будь у него больше заинтересованности в предметах и дополнительных занятиях, добился бы успеха. Может, не во всех сферах одновременно, но в одной-двух – всенепременно.       Хэйвуд внимательно слушал эти рассказы, сопоставляя с тем, что слышал от самого Реджинальда, и шероховатостей, способных обрушить вмиг все отстроенные декорации, не находил.       Единственной зацепкой, которая действительно могла привести его к правде, была фотография, нежно лелеемая и согревающая ныне ладонь.       Со снимка на Хэйвуда смотрели зелёные глаза, максимально похожие на глаза Глена.       Волосы у Реджинальда Макензи тоже были каштановыми с отблесками рыжины. В точности, как у Глена.       Здесь всё совпадало идеально, точь-в-точь.       Манера стрижки, правда, отличалась.       Глен в четырнадцать отращивал волосы, лелея надежду выкрасить их в более радикальный оттенок и скопировать стиль любимого исполнителя.       Реджинальда стригли так, чтобы волосы спускались чуть ниже подбородка. Видимо, к созданию его образа приложила руку сама Дженнифер, стараясь немного подкорректировать внешность сына и замаскировать маленькие недостатки: полноватые щёки и небольшое покраснение на одной из них – несколько мелких прыщиков. Быть может, досадная угревая сыпь. Как альтернативный вариант – последствие, спровоцированное чрезмерной любовью к шоколаду.       Этого Хэйвуд не знал, но, в общем-то, особого значения мелочи не придавал. Решающей роли она, уж точно, не играла.       Хотя, как раз мысли о сладостях, напрямую связанные с недавними умозаключениями, тоже крутились на первом плане.       Реджинальд говорил, что не любит сладкое, разве что Норвегия любовь к вафлям породила, но...       Реально ли расценивать это, как зацепку? С годами претерпевает изменения не только внешность. Привычки тоже не остаются прежними. Люди пробуют и бросают курить. Начинают поедать солёное вместо кислого и острое вместо сладкого. Покупают из принципа только чёрные зонтики вместо некогда любимых красных. Коллекционируют пустые флаконы из-под духов вместо марок.       Странностей много, привычек не меньше.       Так почему бы не измениться пищевым пристрастиям?       – У тебя есть фотография. Остальное не имеет значения, – прошептал Хэйвуд.       Он не преувеличивал важность находки, которая так и напрашивалась на звание трофея. Уж очень большую ценность представляла в сложившейся ситуации.       Ей предписывалось стать ключом от двери, ведущей в прошлое.       Хэйвуд понимал это и, признаться, немного трусил, размышляя о возможных последствиях. Вариантов было не особо много – не разгуляться в полную силу. Всего два. То ли свет, то ли беспросветная темнота.       Перед глазами у Хэйвуда стояло лицо взрослого Реджинальда. Перелёт проходил в попытках спроецировать один образ на другой, и...       Ничего не получалось.       Хэйвуд продолжал видеть в Реджинальде Меррите своего давнего знакомого, лучшего друга и первую любовь, так и не узнавшую о наличии чувств. Впрочем, вполне возможно, догадывающуюся обо всём.       И совсем не видел Реджинальда Макензи, как ни старался.       Разгадка находилась на расстоянии вытянутой руки, и Хэйвуд отчаянно хотел, чтобы его мысли оказались правильными, а не ошибочными. Чтобы не было никаких объяснений, попыток рассказать о прошлом и возникшей путанице. Чтобы не было этой бесконечно давящей на него ответственности и необходимости выбирать.       Спрятав фотографию в нагрудный карман, Хэйвуд посмотрел в сторону ряда кресел, расположенного напротив, и тяжело вздохнул.       Он думал о том, что вскоре Реджинальд вернётся обратно в Нью-Йорк. Прилетит, как сказал, ради него... Наверное, это знание должно было радовать, способствуя пробуждению волны трепета в душе, но реальность настойчиво демонстрировала иной вариант. Хэйвуду хотелось сгореть на месте от осознания, что в реальности он будет обнимать одного человека, а в мечтах – другого.       Он видел, словно наяву, как притягивает Реджинальда к себе и покрывает лицо мелкими поцелуями, прижимаясь губами попеременно к щеке, к виску, к кончику носа. Невесомо касается ресниц, намеренно избегая губ. Так же, словно наяву, слышал собственный лихорадочный шёпот, в котором терялось всего одно, до боли знакомое имя.       И имя это было не Реджинальд.       – Глен, если ты жив, не молчи, прошу тебя, – произнёс Хэйвуд, обращаясь к невидимому собеседнику. – Иначе я окончательно сойду с ума.       После возвращения из Нового Орлеана Хэйвуд с удвоенным рвением взялся за работу, предложенную бывшим наставником. Пожалуй, только Саймон Ортон считал, что Хэйвуд находится на своём месте, а не мешается под ногами. Остальные копы это мнение не разделяли, считая, что частные детективы ничем не хуже преступников. Единственное, на что они способны – это запутывать следы и нарушать процесс проведения следствия.       Хэйвуд плевал на их кривые ухмылки и шушуканье за спиной. Он согласился помочь мистеру Ортону, посчитав этот поступок данью былым, совместным, делам.       Мнение других полицейских его не волновало.       Саймон считал, что они с бывшим учеником идеально сработаются. Как в старые добрые времена.       Хэйвуд вспоминал эти самые времена и ухмылялся.       Тот период никак нельзя было назвать добрым. Скорее, очень сложным. Но – не поспоришь – тандем наставника и ученика, определённо, отлично справлялся с поставленными задачами. Сейчас они не могли позволить себе ударить в грязь лицом по ряду причин. Хэйвуд стремился доказать бывшим коллегам, что частные детективы тоже чего-то стоят. Он не растерял хватку и ещё оставит их всех позади, обнаружив преступника. А Саймон пытался продемонстрировать всем лучший образчик «своей школы».       Совместное проведение расследования напоминало своеобразный смотр талантов, хоть ситуация, способствующая этому соревнованию, вырисовалась неоднозначная.       Сосредоточившись на проведении оперативно-следственных мероприятий, Хэйвуд практически перестал появляться в офисе, проводя время с бывшими коллегами из полиции, общаясь со свидетелями и вновь поднимая информационные базы, напрямую связанные с делами пострадавших от рук преступников частных коллекционеров или же владельцев магазинов.       Развив бурную активность, он старался по максимуму забить собственный график, чтобы в нём не было дыр, а мысли о личной жизни оказались далеко-далеко и не имели столь сильного влияния.       Полицейские ждали, когда и при каких условиях состоится новая вылазка преступника, пытались просчитать вероятность его появления на людях. Хэйвуд ратовал за то, что здесь всё идёт по нарастающей. Чем дольше длится период безнаказанности, тем сильнее становится размах, и полумерами довольствоваться преступник уже считает ниже собственного достоинства. Потому стоит обратить внимание в сторону громких событий, связанных с ювелирным искусством. Презентации, выставки, закрытые вечеринки для круга избранных, приуроченные к первому показу новых коллекций... Сколько их планируется провести в городе в ближайшее время? Ориентироваться нужно на эти показатели, где-нибудь преступник обязательно даст о себе знать. Нужно лишь просчитать, как он расставит приоритеты в отношении готовящихся мероприятий.       Только одна вещь.       Те, кто уже стал его жертвами, вряд ли подвергнутся повторному нападению – в списке останется несколько потенциальных потерпевших.       Компания «Merrit & Co», по мнению Хэйвуда, этот список возглавляла. Если же эти мысли были ошибочными, стоило подтолкнуть преступников к решительным действиям. Бросить им приманку и не позволить сорваться с крючка.       Со слов Реджинальда Хэйвуд знал: в ближайшее время компания готовит нечто грандиозное, это будет уже не неловкое заигрывание с потенциальными покупателями, а полноценный диалог. Та самая коллекция, о которой Реджинальд беспокоился ещё во время первых неприятностей, пошатнувших спокойствие компании. Три концептуальные линии, способные удовлетворить любое пожелание потребителей.       Хэйвуд хотел поговорить с Реджинальдом о подготовке кампании по продвижению, о презентации, обсудить все актуальные вопросы, напрямую связанные с бизнесом, но пока возможности не представлялось. Они редко пересекались в сети, практически не разговаривали, разве что обменивались короткими сообщениями.       Реджинальд говорил, что на него разом навалился ворох проблем, очень много работы и суеты, связанной с ней. Хэйвуду казалось, что между ними вновь вырастает стена отчуждения, но, на сей раз, процессом строительства руководит не он, а Реджинальд.       Что могло послужить тому причиной?       Он не знал, а спросить не рискнул.       Жизнь всё чаще напоминала ему дрянной водевиль, в котором довелось исполнить одну из главных ролей далеко не по собственному желанию.       Как один из возможных вариантов такого поведения он рассматривал понимание и осмысление ситуации Реджинальдом. Может, он подсознательно что-то почувствовал, потому решил взять небольшой тайм-аут, чтобы разобраться в себе, окончательно расставить приоритеты и ориентироваться на собственные ценности, не стремясь угодить другому человеку.       В конце концов, любовь не обязана состоять из жертв, а их чувства изнутри только из этого и состояли, несмотря на внешнее спокойствие и иллюзию полного штиля.       О дате вылета Реджинальд умалчивал и больше не говорил о возвращении, будто отказался от этого решения, но уведомлять Хэйвуда не собирался по причине очевидности происходящего.       Проведя несколько дней в таких разговорах, словно на бегу, Хэйвуд тоже решил отойти в сторону и некоторое время не появляться в сетевом пространстве. Не отвлекать Реджинальда и не действовать ему на нервы.       Однако окончательно изолировать себя от этого человека и вещей, связанных с его именем, у Хэйвуда не вышло. Перестав искать общения во всемирной паутине, он изменил собственный маршрут и по пути домой, по вечерам, проезжал мимо знакомого дома. Здесь он провёл не так много времени, но этот период в сознании оставался одним из самых счастливых моментов его жизни.       Это была на удивление приятная иллюстрация семейной жизни, впервые не показавшаяся Хэйвуду излишне вычурной и постановочной, а представшая вполне органичной, не только подходящей для его жизни, а по-настоящему, импонирующей.       По эмоциональной окраске всё напоминало былые времена, когда рядом находился Глен. Только разговоры теперь были не о черепашках-ниндзя, и долгие, пристальные взгляды не становились поводом для томительной тишины и смены темы.       Глен, Глен, Глен. Везде Глен...       В последнее время имя лучшего друга преследовало Хэйвуда, прописавшись в его мыслях и напоминая о себе активнее, нежели в любой другой момент жизни.       Оказываясь у дома Реджинальда, Хэйвуд не подходил к воротам и не рассматривал подолгу окна, желая увидеть свет хотя бы в одном. Он даже из машины не выходил, лишь притормаживал на время, а потом уезжал, продолжая травить себя одним и тем же вопросом.       Кто является истинной причиной его появления здесь?       По кому он тоскует?       По Реджинальду или по иллюзорному Глену?       Хэйвуд не ждал от этих визитов в пустой дом ничего особенного, потому для него стало шоком осознание, что в одном из окон он увидел свет, не особенно яркий, какой-то... застенчивый, больше походивший на огонёк свечи. Желая удостовериться, что ему это не привиделось, Хэйвуд протёр глаза и вышел из машины, чтобы подобраться ближе. Но стоило только сделать это, как морок исчез, все окна поражали темнотой, и огонь, горевший в отдалении, больше не манил к себе припозднившегося путника.       Хэйвуд почувствовал себя опустошённым. Не покидало ощущение, что ему перебили ноги, не оставив ни единой целой косточки, и он больше не может двигаться.       Только что свет в окнах второго этажа приветливо мерцал для него одного, а потом погас. Наверное, его и не было в реальности, только в воображении.       От ворот Хэйвуд отлип не сразу. Он провёл не меньше десяти минут, сжимая в руках решётки ограждения и с надеждой глядя вверх, но огонь так и не появился.       Уже сидя в машине, Хэйвуд потянулся к телефону.       Мессенджеры молчали, профили Реджинальда находились в статусе деактивации.       После этого случая Хэйвуд начал внимательнее наблюдать за домом Реджинальда, однако повторения старых традиций не последовало.       Позвонив своему приятелю, пластическому хирургу, Хэйвуд вновь наткнулся на автоответчик. Сообщений оставлять не стал и лишь обречённо выдохнул, понимая, что препятствия на пути к достижению цели его порядком напрягают. Он был уверен в правильности умозаключений, но два процента сомнений отравляли ему жизнь, делая её практически невыносимой.       Если тайна не желает открываться, значит, не настало её время, убеждал себя Хэйвуд.       Постаравшись подбодрить себя такими словами, он отправился домой, чтобы вновь погрузиться в изучение материалов дела похитителя драгоценностей.       Прихватив из почтового ящика газеты и рекламные проспекты, Хэйвуд поднимался по лестнице, лениво просматривая всю полученную корреспонденцию. Предложение переустановить стеклопакеты, рекламы клининговых компаний, стоматология, доставка пиццы – обычный набор мусора, который можно швырять в корзину сразу же, тем самым, сэкономив немалое количество времени.       Последним в числе полученной макулатуры оказался конверт, самый обыкновенный, ничем не примечательный, но без обратного адреса.       Повертев его в руках, Хэйвуд нахмурился.       Внутри лежало нечто плотное, больше походившее на снимок, нежели на письмо, отпечатанное на листе бумаги.       На то, что оно написано вручную, Хэйвуд не надеялся.       Расправившись с замками и переступив порог квартиры, Хэйвуд включил свет и, отложив в сторону всю остальную корреспонденцию, решительно разорвал конверт. На пол посыпались засушенные лепестки розы. Тёмные, почти чёрные. Письма действительно не было, только фотография, запечатлевшая вещь, при виде которой у Хэйвуда земля ушла из-под ног.