На высокой скорости

- Ну, ну — успокаивающе произносит он, проводя рукой по твоим волосам, — я обо всем позабочусь. Он шумно вздыхает и если бы не темнота, ты смогла бы разглядеть на его довольном лице кривую улыбку. Он здесь, рядом на коленях перед тобой, расположив руки на кресле по обе стороны от тебя, и ты чувствуешь себя неловко, понимая, как повернуты твои бедра сейчас, и что под этим углом зрения, ты выглядела бы очень соблазнительно если бы не болезненное выражение на исказившемся лице. Спустя пару секунд тишины, за исключением звуков твоего беспорядочного неровного дыхания, ты больше не ощущаешь его присутствия, и ты пользуешь моментом, чтобы вдохнуть побольше воздуха, расслабить мышцы тела и найти более удобное положение, которое, по-видимому, просто невозможно. И вот ты слышишь его шаги, звук ботинок о кафельный пол, и гадаешь, куда же он направился, когда тусклый приглушенный свет заливает комнату. Ты словно пьешь свет изголодавшимися глазами, взглядом мгновенно окидываешь комнату. Ты очень быстро понимаешь что вы находитесь в кухне. Стол в форме латинской «L» на котором стоит тостер, микроволновка и хлебница. Шкафы и ящики выкрашены в кремово-бежевый, а стол в светло-синий. Квадратный кухонный стол цвета «дуб» с подобранными к нему по цвету стульями. В целом кухня выглядит вполне нормально. Все аккуратно и безупречно, ни единого пятнышка в поле зрения. Так почему же, черт возьми, все так жутко? Ты стараешься осмотреть как можно больше пространства, пробуя вытягивать шею по сторонам, чтобы увидеть и соседнюю комнату, но включенного мистером Блондином света, едва ли хватает для того чтобы осветить эту комнату, не говоря уже о прилегающих помещениях. Твое сердцебиение замедлилось почти до нормального состояния, когда твой взгляд упал на столешницу и приметил что–то знакомое, металлическое. И там немногим больше чем в нескольких шагах на столешнице выложены ножи, рассортированные от маленького до большого. Вид этой картины разрывает твою грудь от ярости и ужаса, и ты вдруг начинаешь сердито рыдать от отчаяния. — Зачем ты все это делаешь, ты чертов ублюдок! Ты сжимаешь зубы и корчишься от боли, испепеляя его своим самым пугающим взглядом. Твое лицо заливает красным от ярости и бессилия, ты расстроена. Выражение так близкое к истинной симпатии проскальзывает по его лицу, и выглядит он так искренне, что слезы больше не сдерживаемые текут по твоим щекам. Когда он замечает твое отчаяние, он возвращается к тебе и становится на колени перед тобой, сжимая кресло по обе стороны от тебя. — Ш–ш–ш… не плачь, детка. Он хмурится и голос его звучит грустно, когда он нежно проводит ладонью по твоей щеке, стирая слезы. Его глаза приобрели мягкий, успокаивающий оттенок карих, и выглядит он в этот момент, так словно убит горем, словно ему и правда жаль вас, играет так хорошо, что вы готовы в это поверить. — За что? — рыдаешь ты, — Почему ты так поступаешь со мной? Он хмурится и мгновенно приближается к тебе, облизывает губы. — Потому что ты нравишься мне, куколка, почему бы еще? Признание могло бы польстить, если бы не было произнесено этим монстром. — Но я даже не знаю тебя! — Несомненно, — отвечает он с энтузиазмом. Он протягивает к тебе руку, чтобы пожать, но затем останавливается, хихикая. — Ох, ты немного связана, не так ли? Он усмехается так, словно произнес смешную шутку, убирает руку и снова хватается за кресло. — Мое имя — Джек, — представляется он, приподнимая брови и смотря прямо в твои глаза, чтобы убедиться, что ты поняла его. — А… ты… Великолепна. Его голос замолкает на последней части, его взгляд скользит вниз к твоим губам, а затем он снова смотрит в твои глаза. — Ну, вот видишь, теперь мы знакомы. Теперь тебе лучше? — Но, я не знаю тебя, — слезы разочарования скатываются по твоим щекам. — Но, Я знаю тебя, — вдруг шепчет он горячо. — Я вижу тебя все время… то тут, то там. Ты постоянно в моих мыслях. Я никак не могу выбросить тебя из своей головы, — на последних словах его голос поднимается до крещендо и он хихикает как безумный. Он и есть безумец. — Я не понимаю… Он перемещается ближе, нагло схватив твои бедра, дергает тебя к себе. Твои глаза расширяются, ты чувствуешь боль в мучительно согнутых, связанных за спиной запястьях. — Я вижу тебя каждый день, — шепчет он, наклоняясь так близко, что его грудь прижимается к твоим ногам. — Я наблюдал за тобой… какое — то время. Эта новая информация заставляет твое сердце биться резкими ударами. — Ты следил за мной? Ты не можешь поверить в собственные слова, даже после того как произнесла их, ты находишься в таком состоянии шока, что твое зрение начинает туманиться. Его глаза осуждающе суживаются. Ему видимо не понравилось то, что ты сказала и каким тоном ты произнесла это, но он быстро берет себя в руки и продолжает речь, как–будто ты не задавала вопроса. — Я вижу, как ты отвозишь крошку Райли в детский сад утром, а затем едешь на работу. Тебе не нравится, как тот жирдяй из соседней кабинки смотрит на тебя… похотливо… словно раздевая глазами. Мистер Блондин — Джек — ощупывая языком шрамы, окинул взглядом все твое тело, имитируя того «жирдяя», о котором только что сказал. — После работы ты забираешь малышку из детского сада, в те дни, когда не можешь позволить себя нанять няньку, и везешь ее домой. Ты готовишь ужин, о-о… он пахнет вкусно. Пятничные самые лучшие. Ты делаешь просто потрясающую пасту честное слово, — он энергично качает головой в подтверждении. — После ужина, ты ведешь малышку купать и после читаешь ей сказку на ночь, как и должна поступать любая хорошая одинокая мамочка, а после наступает время тебе принимать ванну… — Джек замолкает, его глаза потемнели и потеряли ту мягкую теплоту, которая, казалось бы, еще секунду назад там была. — Затем ты ложишься спать, — тяжело сглатывая, произносит он, — ты такая милая, когда спишь. И ты так очаровательно сопишь… — он замолкает снова, — и я люблю это. Но иногда тебе снятся кошмары. И ты кричишь во сне, а после просыпаешься в слезах, и я так сильно хочу обнять тебя и сделать так, чтобы ты снова была счастлива. Его голос одновременно и высокий и глубокий, и это сводит тебя с ума, равно как и слова, что он произнес. Когда информация постепенно укладывается в твоей голове, ты снова напугана и больше чем прежде, он знает так много, Боже, он все знает о тебе. Этот человек, этот сумасшедший человек с фетишем на ножи, следил за тобой все это время. Он следил за тобой, потому и знает твое расписание, и возможно даже был в твоем доме. И эта мысль пугает больше всего, ты мгновенно задумываешься о тех вещах, до которых он возможно дотронулся, о том, что он увидел. Вторжение в твою личную жизнь ужасает тебя, тебе противен этот мужчина, и, хуже всего то, что ты понятия не имеешь, происходило ли это на самом деле. Твоя голова кружится, ты чувствуешь тошноту. Ты никак не хочешь принять того, что он так много знает о тебе. Он знает о парне с работы, о том, что ты готовишь пасту на ужин по пятницам, и даже имя твоей дочери. Как это вообще возможно? В твоих глазах собираются горячие слезы, твое тело содрогается от страха и боли, напряжение в запястьях слишком сильное, чтобы его можно было еще терпеть. И несмотря на все это, с болью в голове не сравниться ничто. Твой мозг с трудом усваивает шокирующую информацию, и ты испытываешь слишком много разных эмоций, чтобы описать их. — Ты урод, — прошептала ты, тон твоего голоса безошибочно передал все то отвращение, которое ты чувствуешь. Услышав эти слова, он покусал губы, выглядя, явно взволновано, его ногти болезненно впились в кожу твоих бедер, несмотря на материал юбки, что была на тебе. Он сужает глаза в ответ на оскорбление и почти рычит в ответ: — Так, это было весьма невежливо. Ты не уверена в том, что можешь сказать в ответ, потому что до сих пор балансируешь на грани ярости и нахальства, даже если и понимаешь что нужно успокоиться. Ты зла, нет, по правде говоря, ты в бешенстве, и ты пытаешься приподняться немного вверх, чтобы облегчить боль в руках и сильнее всего желаешь сейчас освободиться от этого кресла. — Выпусти меня отсюда! — внезапно кричишь ты, борясь с путами. Ты неистовствуешь, твои волосы прилипают к вспотевшему лицу, в комнате по-прежнему неуютно душно и влажно. Ты ощущаешь его взгляд на себе все то время, пока борешься с веревками, и когда, наконец ты успокаиваешься, ты чувствуешь, как твое лицо пылает, и слабеет тело. Ты слабо падаешь назад в полу-приподнятое состояние, и, встретившись взглядом с Джеком, выглядишь пораженной. — Ты, ах… ты закончила уже? — Отпусти меня, — умоляешь ты, — Я сделаю все, что ты захочешь. Просто отпусти меня домой. Я не могу так. Только не сейчас. Прошу тебя. Ты ощущаешь как еще больше слез катятся по щекам и жалобно задаешь вопросом, почему я? Ты, наверное, самый скучный человек, когда–либо существовавший на всей планете. Вся твоя жизнь именно такая, какой он ее описал. Все происходит одинаково и монотонно изо дня в день, изо дня в день. Ты работаешь, заботишься о своем ребенке, затем ложишься спать, только для того чтобы проснуться и повторить цикл снова и снова. Из всех людей в Готэме ты самый скучный человек, чтобы выбрать целью преследования. — Прошу, — ты тихо выдыхаешь, твой голос звучит умоляюще. Это твой последний шанс, ты боишься, что это на самом деле твой последний шанс, объясниться с ним, прежде чем он сделает что–то, что ты действительно не хочешь, чтобы он сделал. — Пожалуйста, отпусти меня. К большему твоему разочарованию он полностью игнорирует твои мольбы и вместо этого подносит руку к твоей голове и проводит рукой по волосам, выбившимся из твоей прически. — Ты так… очаровательна, — шепчет он. Его голос звучит так, словно он в полном восторге от тебя, будто ты какая–то дорогая, экзотическая драгоценность, от которой он не может отвести глаза. В полумраке комнаты ты ощущаешь на себе его пожирающий взгляд. Через мгновение ты слышишь его хихиканье где–то в пределах его горла. Неожиданно его плечи начинают трястись от смеха, его громкий и противный смех вторгается в твои уши. Он рычит сквозь смех и свои улыбки. — Зачем бы мне тебя отпускать? Только услышав эти слова, ты, наконец, поняла, что вот та черта, до которой ты пыталась сохранить свое достоинство, и ты только что миновала ее. — Я сделаю, все, что ты захочешь, прошу тебя, только отпусти меня! Джек смотрит на тебя, сузив глаза, и, кажется как–будто обдумывает твое щедрое предложение. — Все что захочу, хм? Ты энергично киваешь в согласии, и ужасающая улыбка тут же растягивает его лицо. Ты сдерживаешься изо всех сил, чтобы не передернуться в отвращении. — Итак, — драматическим голосом начинает он свою речь, — я хочу, чтобы ты осталась сидеть именно там, где ты сейчас сидишь, и при этом выглядела милой. Как думаешь сможешь сделать это для меня? — Почему? — ты чувствуешь себя жалкой и опустошенной, и ты ненавидишь себя за то, как надрывно, звучит твой голос сейчас. Он, кажется рад твоему вопросу, потому что на его лице появляется волнение, когда он склоняется к тебе. — Потому что у меня для тебя сюрприз, — шепчет он, и ты не можешь справиться со своей ненавистью к тому, как мерцают его глаза (словно ножи) в сгустившейся тьме. – Но, — добавляет он, выпрямляясь, и разглаживая складки на костюме, — ты должна будешь закрыть глаза. Его просьба сшибает тебя, словно несущийся на полном ходу поезд. — Чего? — Я сказал, закрой глаза, — повторяет он нетерпеливо, сглотнув, приближается к тебе, — или мне придется вырезать их из глазниц. Его ужасающее предупреждение зловеще давит на тебя, и ты не сомневаешься в нем, потому что видела, как идеально разложены его ножи на кухне. И, несмотря на то, что внутри тебя бушуют инстинкты, ты все же закрываешь глаза, чтобы сохранить их. — Не подсма–атривай, — хихикает он. Ты машинально киваешь головой. Когда он кажется довольным твоим действием, то ты слышишь шарканье ног. Ты определенно слышишь, что все еще в этой комнате, а еще слышишь звук похожий на открывание двери холодильника, а затем копошение, много движений, а дверь не закрывается долгих минут пять. Ты не смеешь открыть глаза, и так жутко нервничаешь, что буквально трясешься в своем кресле. Режущий звук метала, при столкновении друг с другом достигает твоих ушей, и ты немедленно начинаешь рисовать себе все те страшные вещи, которые он может сделать с тобой. Ты начинаешь подозревать, что он собирает какое–то металлическое приспособление для пыток, часть за частью. А звук двери холодильника был слышен, вероятно, потому что он достал кусок мяса, чтобы наглядно показать тебе, как эта штука работает. Это будет кроваво и адски больно, и настолько же сильно, насколько ты хочешь открыть глаза, чтобы убедиться в своих подозрениях, настолько сильно ты зажмуриваешься, чтобы оттянуть зрелище неизбежного. Ты всю ночь старалась сделать что–нибудь, но ничего не получилось. После, как тебе показалось век тишины, ты безошибочно определяешь звук чирканья спички о коробку. Вот, дерьмо. Ты можешь представить себе, как он зажигает свечу или что–то вроде этого, а затем держит над ней полосу металла, пока она не раскалиться докрасна. Что если он собирается, заклеймить тебя? Нет, нет, это же полное безумие, даже не думай об этом. Он, возможно, и преследователь, и все такое, но он не может быть настолько одержим. Ты убеждаешь себя, что просмотрела слишком много фильмов ужасов, и стараешься думать о чем–нибудь другом. Ты борешься с приступом паники, стараясь проглотить её, но она словно цепляется когтями за твое горло. Это как изжога которую ты не можешь выплюнуть, и ее мерзкий привкус ощущается во рту, на кончике языка. Паника на вкус, как металл и медь, как кровь, и ты находишь это сравнение устрашающим, пока не осознаешь, что в приступе прикусила свою губу с такой силой, что потекла кровь. Слепо, ты слизываешь всю кровь, что выступила на губе, по какой–то причине, ты не хочешь, чтобы он видел ее. Ты знаешь, что это глупо, и что он не акула из какого-то дурацкого мультика «В поисках Немо» и не кинется на тебя, увидев кровь. Но ты думаешь об этом, потому что не так давно смотрела этот мультик со своей дочкой Райли. Мысли о твоей трехлетней дочке заставляют тебя осесть в кресле. Ты скучаешь по ней настолько сильно, насколько никогда не смогла бы себе представить. Ты задумываешься, начала ли нянечка твоего ребенка, волноваться, потому что ты задерживаешься уже на полтора часа больше, чем договаривались. Она наверняка старается звонить на твой телефон, но ты об этом не узнаешь, потому что Джек оставил его в той комнате, и телефон находится в режиме вибрации. Ты по-прежнему кусаешь губу, когда ощущаешь его надвигающееся присутствие. — Ох, милая, посмотри–ка, что ты наделала, — его голос странно мягкий и полон беспокойства, и твои глаза инстинктивно трепещут и открываются, хотя он не позволял тебе это делать. Он склоняется непосредственно над тобой, твое тело все еще в той же позиции, полу-выгнутой и болезненной, его палец скользит по твоей губе, стирая кровь. — Вот так, — он вытирает кровь о костюм, по всей видимости, не заботясь о том, что останутся пятна, а затем встречается с тобой взглядом. Ты немедленно зажмуриваешься так, как будто–то и не открывала их вовсе, и это разумеется глупо, потому что ты знаешь, что он видел твои глаза открытыми, когда стирал кровь. Ты молишься о том, что он «не полезет в бутылку» и не будет злиться на тебя за то, что ты ослушалась его приказа, и к счастью он этого не делает. Вместо этого он смеется, и ты слышишь его шаги за своей спиной, а затем ощущаешь его руки на своих плечах, и голос возле уха, который заставляет содрогнуться. — Теперь ты можешь открыть глаза.