Цирк должен гастролировать

Яркие разноцветные огни, меняющиеся, как в калейдоскопе, оглушительная музыка живого оркестра и праздничная атмосфера представления, начавшегося красочным Парадом-алле, заставили Платона трепетать в предвкушении. На какое-то время он превратился в семилетнего мальчишку, впервые переступившего порог цирка. Всё здесь было с приставкой «слишком»: сильные, смелые люди, выбравшие непростую жизненную стезю, красочные костюмы, громкая музыка. Всё это пробуждало в его душе контрастные, бурлящие эмоции. Услышав, как рядом охнула мама, среагировав на опасный трюк метателя ножей, Платон улыбнулся. Приятно было осознавать, что в этом отлаженном механизме представления есть маленькая толика и его труда тоже. Это сейчас он взрослый ответственный человек, у которого есть работа, да и сидит он в директорской ложе, наблюдая за действом. Но при взгляде на яркую палитру разукрашенной арены в его душе просыпался ребенок в ожидании чуда. Платон вместе со всеми смеялся над шутками клоунов, задирал голову, с волнением наблюдая за выступлением воздушных гимнастов, и восхищался той отчаянной смелостью, с которой дрессировщик входит в клетку с тиграми. Особый восторг у публики вызвали конные наездники, выполнявшие джигитовку на лошадях. Сердце замирало от страха, когда всадник на полном ходу, зацепил одну ногу за луку седла, полностью свесился с несущегося во весь опор коня спиной вниз, практически волочась по манежу. Платону непонятно было такое стремление вести жизнь полную риска, пренебрегая здоровьем и безопасностью. Но и не восхищаться, отдавая должное мастерству цирковых артистов, не мог. А уж когда грянула лезгинка, и горячие грузинские парни, спешившись, начали танцевать, сердце Платона дрогнуло, окончательно и бесповоротно капитулируя. Он аплодировал вместе с публикой, чуть не отбив себе ладони от усердия. Опомнившись, он скосил глаза, убеждаясь, что его жгучий интерес к парням остался незамеченным для мамы, сидевшей в соседнем кресле. Платон нервно облизал внезапно пересохшие губы. Но зря он боялся выдать себя: мама в этот момент увлеченно внимала рассказам Михаила Ивановича, который нашел в ее лице благодарного слушателя. Антракт и второе отделение пролетели на удивление быстро, но в этом затейливом калейдоскопе выступлений один номер Платону запомнился особо. Один наездник показывал мастерство дрессуры, восседая на черном, как беспроглядная ночь, жеребце. Всадник, одетый в гусарский костюм, залихватски подкручивал ус и дарил публике обаятельные улыбки. Конь под ним выделывал разные фигуры: то кружил на месте, как бы вальсируя, то перебирал копытами, попадая в такт музыки. Платон только диву давался: чтобы лошадь могла показывать такие фокусы! В конце номера конь встал на одно согнутое колено, удерживая всадника на своей спине, вытянул вперед другую ногу и склонил голову в поклоне под оглушительные овации. – Надеюсь, вам понравилось? – поинтересовался Михаил Иванович в конце представления у своих гостей после того, как потухли яркие огни под куполом арены. – Очень! Это было восхитительно, – воскликнула мама. – Огромное вам спасибо за приглашение. Я так вам благодарна за то, что взяли Платошу на работу. – Ну что вы, он отлично справляется, – директор заговорщицки подмигнул опешившему от похвалы парню. – Сегодня по случаю премьеры новой программы будет небольшой банкет. Хочу пригласить вас, чтобы отметить с нашей труппой это событие. – Ой, что вы, – засмущалась мама и махнула рукой. – Нет-нет, я пойду домой, отдыхать, мне завтра утром на работу, а вот Платошу забирайте, – она похлопала сына по плечу, – пусть развеется. Через полчаса директор и все, кто принимал участие в программе, уже отмечали открытие нового сезона. Выпив до дна бокал шампанского после первого тоста, Платон вспомнил, что единственным, что он сегодня ел, был кофе с парой бутербродов еще утром, и направился в сторону фуршетного стола за закусками. Так как время было вечернее, ему пришлось совместить сразу обед и ужин. Выпитое на голодный желудок игристое вино сыграло с ним плохую шутку, и парень понял, что даже несмотря на съеденные на закуску бутерброд и пару тарталеток, в голове приятно зашумело. Платон мало кого успел узнать за первую неделю работы, поэтому и общаться ему было практически не с кем. Он решил потихоньку ретироваться, когда народ пропустит пару стаканчиков и его уход не будет так заметен для директора, чтобы его не обидеть. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, он взял бокал с белым вином и стал медленно его потягивать, пробираясь к выходу. Артисты бурно обсуждали представление, некоторые осаждали режиссера, чтобы внести изменения в очередность номеров. Валерий Павлович обаятельно улыбался и просил подойти к нему завтра с утра, чтобы это можно было согласовать с техническим персоналом и дирижером. Платон поставил пустой бокал на стол и уже почти выскользнул за двери столовой, когда наткнулся на группу людей, вышедших в коридор, чтобы покурить. Ему ничего не оставалось, как попросить себе сигарету, чтобы не показаться слишком застенчивым. Сам он не был заядлым курильщиком и хватался за сигарету, только если был сильно пьян (что случалось довольно редко) или в минуты сильнейшего стресса, чтобы расслабиться. Мужчины щедро поделились с ним никотином и дали прикурить и больше не обращали на него внимания, продолжая прерванную беседу. Платон не спеша двинулся в сторону лестницы, чтобы подняться из полуподвального этажа наверх и найти служебный выход. Пропетляв немного по коридорам, парень понял, что он, похоже, заблудился. Остановившись, Платон прислушался и расслышал в тишине звук лошадиного ржания со стороны, противоположной той, куда он шел. Загоны для лошадей находились недалеко от выхода, насколько он это помнил, и парень ускорил шаг, чтобы побыстрее оказаться на улице. Возле одного стойла он задержался, так как узнал вороного жеребца, танцевавшего сегодня на манеже. Платон вытащил сигарету изо рта, улыбнулся и потянутся рукой к коню через деревянные рейки. – Красавец, – прошептал парень, касаясь теплой и нежной кожи на морде коня. Жеребец тоже потянулся ему на встречу, очевидно, ожидая лакомства, но фыркнул и, тряхнув головой, отпрянул, учуяв никотиновый запах, оставшийся на ладони. – Не нравятся, когда курят? – спросил Платон у животного и сделал очередную затяжку. – И не только ему, – послышалось сбоку. Платона не успел развернуться на голос, как у него изо рта вырвали сигарету, и он ощутил сильный удар сзади по шее, от которого его буквально швырнуло вперед на заграждение стойла. Он еле успел схватиться за рейки, чтобы не упасть. От удара с него слетели очки и упали куда-то на пол. – Какого хр… – начал парень, разворачиваясь. Без очков, да и подогретый алкоголем, он не сразу смог сфокусироваться на своем обидчике, когда его развернули и больно приложили спиной о заграждение. Конь за его спиной захрипел и стал перебирать копытами, реагируя на шум. – Ты что, придурок?! – орал на него парень, возвышаясь над ним на полголовы – широкоплечий, мускулистый. Он пригвоздил одной рукой плечо Платона к стойлу, а другую сжал в кулак так, что еще тлеющий окурок в ней превратилась в порох. – Курить возле загона, где повсюду лежит солома… Да одной только искры достаточно… От страха у Платона все внутри сжалось, дыхание остановилось, он боялся сделать следующий вдох, а когда увидел занесенный над его головой кулак, понял, что сейчас его будут бить, и, возможно, даже ногами. Потому как нападавший оказался одним из тех грузинских наездников, что сегодня выступали на манеже. Платон расширенными от ужаса глазами смотрел в разъяренное лицо парня и перед тем, как закрыть глаза в ожидании удара, успел услышать, как захрустела оправа его очков, под ногами обидчика. – Вано́, – раздался совсем рядом женский крик, и Платон немного приоткрыл глаза, почувствовав, как ослабла хватка, удерживающая его на месте. На шее того, кого назвали Вано́, повисла девушка, оттаскивая его от своей жертвы. – Нанико, отпусти, – просил парень, пытаясь аккуратно отстранить от себя девушку. – Я только разок ему вмажу, чтобы в память врезалось, где нельзя курить. – Нет, - цепляясь за него, как дикая лиана за могучий дуб, не сдавалась Нанико, – я отпущу, если пообещаешь, что не тронешь его. Нельзя, понимаешь! – Хорошо, – сдался парень, понимая, что по-другому девушка от него не отстанет. – Отпусти, я его не трону. – Обещаешь? – девушка взяла в ладони его лицо, заставляя смотреть себе в глаза, чтобы увидеть там правду. Вано́ кивнул и посмотрел в сторону все еще стоявшего неподвижно, как соляной столп, Платона. – Уходи, – сказал парень уже спокойным тоном и кивнул на выход. – И чтобы больше я тебя здесь не видел. Платон согласно закивал, все еще не веря, что так легко отделался, и постарался скрыться с глаз бешеного грузина.