Катастрофически

Небо выглядело спросонья хмуро, но дождя не предвещало. Иногда облака нехотя приоткрывали краешек бледно-голубого неба или на минутку пропускали солнечные лучи. Те непоседливо рвались вниз, к газонам, асфальту, сосредоточенным лица, щекотали их, изучали, лезли, раздражали, и небо стыдливо прятало их обратно под серую завесу. Артур всё утро пытался дозвониться сестре, но Моргана не отвечала. От этого он раздражался, ругал ни в чём не повинное редкое солнце и слишком сильно сжимал руку Мерлина, пока они ехали к дому 116. Мерлин же находил во всём происходящем некий зловещий замысел, жестокую насмешку судьбы, и чем ближе они были к месту действия, тем мрачнее и тише он становился. Это раздражало Артура ещё сильнее, он воздвигал стену из сарказма и язвительно плевался с самого её верха. — On est arrivé, — сообщил водитель. Артур расплатился, что-то сказал — тоже по-французски — и вышел. Мерлин неуклюже выбрался, неловко попрощался с таксистом и с тяжёлой решимостью уставился на тот самый балкон. Он казался себе каким-то угловатым, неповоротливым, сломанным. Неужели он способен спасти чью-то жизнь? Нет, это же сущая глупость, самоуверенный трёп, чепуха... Он всего лишь беспомощный калека, маленький человечек перед лицом великой силы, которую ему не постичь, остаётся только подсматривать в дверную щель и трепыхаться, пытаться, проваливаться, снова отступать. Мерлин медленно продвигался к виденному во сне месту, пока Артур уже в сотый раз проклинал безучастные гудки в телефоне, и чувствовал себя таким измотанным, выжатым, задыхающимся, словно балкон уже свалился на его плечи, выбил позвонки, придавил лёгкие. Это чувство не покидало его с самого утра, когда он проснулся, а Артура не было рядом. Потом он принимал душ, и Артура всё ещё не было рядом, и пока он завтракал... Артур катастрофически отсутствовал, хотя находился в той же квартире, а то и в той же комнате. Зато незримо присутствовало предчувствие, нервные его импульсы пробегали в воздухе, шептали мимо ушей, прямо в мозг: «Сегодня тот самый день». И теперь он стоял на том самом месте, и даже воздух здесь казался ему тяжёлым, пропитанным вязким, густым роком. — Ты собираешься стоять так весь день? — Артур, видимо, еле сдержался, чтобы не закатить глаза. — Со своими костылями и грустными глазами в комплекте выглядишь как попрошайка. Мерлин ответил урезанным кивком на первый вопрос, а вторую фразу прокомментировал тихим, еле заметным подёргиванием плеч. Движения его были короткими, мелкими, не ленивыми, но выцеженными из себя. — Язык проглотил? — недовольно осведомился Артур. Мерлин мотнул головой. Опущенный взгляд уж было оторвался от пола, но в последний момент то ли струсил, то ли выбился из сил и упал обратно. — Ясно, — в голосе Артура не было ни досады, ни льда, но по коже Мерлина пробежали неприятные мурашки: в голосе Артура вообще ничего не было, даже его самого. — Я не собираюсь торчать тут с тобой и тратить целый день на какие-то бредни. И он ушёл. Мерлин отстранённо подумал, что всё, с концами, но Артур просто перешёл дорогу и скрылся за дверью кафе. Мерлин его не осуждал. Если бы он мог, то тоже бы сбежал из этого промозглого тумана, тёмного, липкого, который, казалось, клубился тут с момента их приезда. Время тянулось как-то странно. Люди шли непрерывным реденьким потоком, шли, шли, и всё не те. Иногда Мерлину мерещился нужный шарф или длинные тёмные волосы, и тогда его сердце на мгновение пугливо останавливалось, а потом торопливо нагоняло ритм. Несколько раз Мерлина охватывала идея, перерастающая в панику: что, если своим приездом он нарушил что-то в естественном ходе вещей, спутал нитки в пёстром узоре судьбы? И теперь каждый прохожий мог стать жертвой, в каждую секунду мог послышаться ужасный треск. После очередного приступа, вызванного этой мыслью, Мерлин подошёл под самый балкон и встал так, чтобы всем идущим с нужной стороны приходилось его обходить. Так никто не попадёт под балкон, а он... Он будет, по крайней мере, готов. Вечность спустя вернулся Артур и снисходительно пихнул бумажный стаканчик Мерлину в руки, а потом придержал за локоть, пока тот совал любопытный нос к дырочке в крышке. — Что это? — Бичерин, — ответил Артур так, словно этот набор букв должен был что-то для Мерлина значить. После красноречивого взгляда Мерлина он всё-таки удосужился пояснить: — Белый и чёрный шоколад, эспрессо и взбитые сливки. Тебе понравится, пей. Мерлин и не сомневался, что ему понравится. Стаканчик согревал руки — озябшие, как он с удивлением отметил. Артур заглянул в телефон, и Мерлин понял, что сестре он так и не дозвонился, а вечность оказалась всего лишь часом. От Артура тоже веяло кофе и корицей, теплом и свободой. Мерлин позволил себе на несколько секунд потешиться образами будущего. Будущего, в котором они с Артуром наконец смогут быть вместе, по-настоящему, без интернета и телефонной связи, без утомительных перелётов и жизней на кону. Всего секунда, две, три… Мерлин прогнал заманчивые видения и нервно растёр грудь, в которой что-то болезненно защемило. Невыносимая, отчаянная нежность заполнила его, перелилась через край, вылилась в резкое неловкое движение навстречу, падение в вовремя расставленные объятия. Артур молча прижал его к себе, дыхнул теплом в затылок. Никаких вопросов, никакого удивления, словно он знал, что так и будет, словно предугадал, что хрупкая сила воли Мерлина не выдержит его присутствия, сломается, сдастся ему. И Мерлин сдался. Уткнулся носом в ключицу, блаженно прикрыл глаза. В одной минуте сосредоточились все его мечты, все его опасения: просто стоять с Артуром, просто чувствовать, как мерно вздымается его грудь, ждать прикосновения губ, пылать в нетерпении, плавиться в безмолвном уюте, бескрайней мягкости времени и пространства вокруг. Артур медленно отстранился и поцеловал его издевательски-нежно. Губы и щёки вспыхнули жаром, в лёгкие забился ворох пуха, воздушного, щекочущегося. И Мерлин знал, что должен выдернуть себя из рук Артура, должен оторваться, иначе так и погибнет в его объятиях. Отчасти он даже жаждал этого, но также он жаждал и продолжения. Этот поцелуй не должен был стать их последним поцелуем, нет. Мерлин понял, что сделает всё, чтобы получить все предназначенные ему поцелуи Артура, все ласковые прикосновения, все крепкие объятия, все колкие слова, все насмешливые взгляды… И он решительно отстранился. Расфокусированный, поплывший от наслаждения взгляд вновь собрался. На мгновение ему почудилось какое-то помутнение и в глазах Артура, но тот сморгнул — и всё исчезло. Мерлин подумал, что ни один поцелуй не будет похож на этот, как этот не похож на предыдущий, и как любой другой никогда не станет похожим на обыкновенный поцелуй; это всегда будет нечто большее, высшее, непостижимое. — Артур… — тихо выдохнул Мерлин: твёрдый голос дрогнул, вырвался из-под контроля, провалился, и губы выпустили не имя, а шёпот, стон, измельчавший крик о помощи… Но Мерлин взял себя в руки. По крайней мере, то, что осталось. — Вернись в кафе. Пожалуйста. — Я тебя смущаю? Отвлекаю? — Артур отступил на шаг, улыбнулся, наклонив набок голову, и стал до ужаса похож на своего пса. — Да, — честно признался Мерлин. Он не сможет сосредоточиться, не сможет никого спасти, если Артур будет в опасности, если так и будет стоять прямо под балконом. Его жизнь всегда будет в приоритете. А это нечестно. Надо дать и другим шанс. — Отойди хотя бы на несколько метров. — Что ж, если ты не можешь устоять перед моим обаянием… — фривольной походкой Артур вышел из зоны риска. Мерлин с облегчением вздохнул. — Попробуй ещё раз позвонить сестре, — посоветовал он и осёкся на полуслове. Мимо пробежала девочка. Восьми лет, с курточкой в руках. Мерлин почувствовал, как немеют руки, а сердце ухает куда-то вниз, в бездну. Моргана. Где Моргана? Глаза лихорадочно забегали вдоль по улице. Что-то было не так. Девочка, мать с ребёнком, старик, утонувший в пиджаке… Вот она! Идёт чуть поодаль. Отстала, потому что рылась в сумке. Время будто бы замедлилось. Мерлин всё слышал. Всё видел. Всё понимал. Еле уловимый треск над головой — и внутренний таймер сорвался в обратный отсчёт. Сколько осталось? Секунды? Мерлин слышал, как Артур огрызнулся в телефон: «Из чьей задницы телефон достала, сестрёнка?» Мерлин слышал: «Sophie! Ne fuyez pas!» Он видел, как девочка оглядывается на мать. Видел, как она спотыкается о его костыль и растягивается на земле. Видел, как мать отпускает руку малыша и бежит к упавшей дочке. Видел, как только что прошедший мимо старик возвращается назад, чтобы помочь девочке подняться. Мерлин услышал второе предупреждение — треск погромче, и понял, что третьего не будет. Мысли на сверхскорости неслись в пропасть: «Не успеет, и она тоже, я должен, сейчас, выбрать, спасти, успеть, ДАВАЙ». И он схватил девочку подмышки, прыгнул в бок, со всей силы оттолкнувшись здоровой ногой. Он не успел подумать об испуганном крике матери. Не успел подумать о боли в плече, на которое упал, о плачущем ребёнке, о голосе Артура где-то далеко, о мелькнувшем пиджаке… Был только грохот. И была пыль. И был стук сердца, застрявшего поперёк горла. Всё произошедшее дальше слилось в блеклом сером месиве, расползлось зябким туманом по подсознанию, прокаруселило мимо, оставив за собой подсоленную пустоту. Мерлин знал, что, как только пыль улеглась, девочка высвободилась из его застывших в неловкой хватке рук, но видел лишь её подранную ладошку и запачканную серым куртку с тремя капельками красного. Мерлин знал, что старик и мать девочки погибли, но видел лишь лоскут безразмерного пиджака, торчащего из-под обломков, и некрасиво, неправильно вывернутую женскую ногу. Мерлин знал, что Моргана в порядке, но видел лишь её спину, согнутую над плачущим ребёнком. Мерлин знал, что Артур держал его в неудобных полуобъятьях, опустившись к нему на запорошенный асфальт, до самого приезда скорой, но видел лишь пшеничные волосы, колышущиеся на ветру. Казалось, они тихо-тихо шуршали, нежно отзывались на прикосновения воздушной стихии. Целое пшеничное поле, миллионы колосьев, гипнотизирующие, увлекающие, убаюкивающие…

***

В больнице ему вправили плечо, в полиции сняли показания, а в аэропорте зажали в очередях и оглушили белым шумом на фоне. Взлёт. Всё тот же туман за окном, но теперь гуще, плотнее, страшнее. Посадка. Экспресс до Камелота. Промозглый ветер. Бетонные тоннели улиц. Артур? Артур. Он был рядом всю дорогу и молчал. Если бы Мерлина спросили, кто летел с ним в самолёте, кто сидел на соседнем кресле в поезде, кто ехал в такси, он бы заторможенно ответил, что был один. Он и был один в своей голове, и будь рядом хоть королева Англии, Мерлин бы не заметил. Перед глазами стояли лица людей, жизни которых он выторговал у смерти взамен на другую. Две за одну. Образы их возможного будущего — будущего, которое он отнял, — не выходили из головы, разъедали мозг своим ядом. Мысли о неизбежном и избегнутом гноились в воспалённом сознании. Он хотел обмануть смерть и заплатил двойную цену. Он не был вправе. Он не должен был!.. Он не!.. Он уже совершил это. Мерлин бы не вспомнил даже с помощью профессионального гипнотизёра то, как он добрался до своего дома, поднялся в квартиру, открыл дверь. Из аморфного состояния его не выдернули даже крепкие объятия Гвейна. Мерлин подождал, пока тот разомкнёт руки, и направился в свою комнату. Гвейн остался разговаривать с кем-то у двери. Мерлин не придал этому значения, он даже не уделил внимания — не смог бы. Его внимание было завалено неподъёмными мыслями, похоронено под обломками балкона. Мерлин неосознанно задёрнул плотные шторы, запер дверь и лёг на кровать. Он знал, что усталость, накопленная за время путешествия, спасёт его от реальности хотя бы на часов пятнадцать беспробудного сна, глубокого и вязкого, но так необходимого ему. Он провалился в сон с таким отчаянием, с каким шагают в пропасть. Без надежды на прощение, без шанса всё исправить.

***

Когда он проснулся, он проснулся больным. Возможно, из-за стресса, возможно, из-за той холодной и мокрой ночи в хостеле Парижа, возможно, из-за сквозящего окна и тонкого одеяла здесь, дома. С утра у него был жар, через час — озноб, а к вечеру начался кашель. Гвейн незамедлительно назначил себя главным медбратом и потратил весь свой выходной на травяные чаи, куриные бульоны, таблетки и нахмуренные брови. Обратившись, видимо, к народной медицине, он ежеминутно пробовал на Мерлине древний заговор: «Как-ты-себя-чувствуешь-ещё-чая-может-быть-температуру-померяй». Мерлин же чувствовал себя паршиво и был уверен, что так ему и надо. Его физическое состояние полностью соответствовало душевному, и погода будто бы тоже делила с ним эту унылую болезнь, кутала в туман, сочувственно стучалась в окно беспрестанным дождём. Гвейн вышел на работу, и Мерлин вздохнул с облегчением и хрипотцой больного горла. Теперь он мог не вылезать из-под кучи одеял с утра и вплоть до самого вечера. Правда, когда приходил Гвейн, то навёрстывал заботу втройне, силой вливал в пациента чай, от которого уже тошнило, и заставлял проглотить хоть кусочек привезённой пиццы или китайской лапши. С каждым днём аппетит Мерлина таял, а беспокойство Гвейна росло. Кончилось всё вызовом врача на дом, беглым осмотром и рекомендацией отлежаться ещё недельку-другую — будто бы Мерлин собирался покидать кровать. Гвейн назвал врача дилетантом и самоучкой и пригрозил Мерлину больницей, если тот не поправится. Каким-то непостижимым для Мерлина образом Гвейн был в курсе случившегося в Париже, однако тактично молчал, быть может, наивно надеясь, что без напоминаний смириться и забыть будет легче. Будто это возможно — смириться и забыть. На протяжении пятнадцати с лишним лет Мерлин только и делал, что мирился. Но мириться с бездействием — это одно, теперь же он был виновен в двух смертях. Первое время — время шока — он ничего не чувствовал, и был готов ко всему: к вспышке агрессивного самобичевания, к раздавленному виной сердцу, к тому, что будет колоть, щемить, резать… Но нет. Он всё так же ничего не чувствовал. И это ничего навалилось на него гнетущим мраком, похитило что-то важное, тёплое, трепыхающееся. Мерлин сворачивался под одеялом и казался себе маленьким, мелким, мельчайшим в бескрайней пустоте. Он не чувствовал ничего и стал никем. Ничего окружило его, забралось в лёгкие, потекло по сосудам, завладело мозгом и посылало тусклые импульсы в безжизненные конечности. Он ничего не чувствовал, и ничего было худшим, что он не чувствовал в жизни.

***

Болел Мерлин долго. Наверное, дольше, чем когда-либо. Дни перетекали в недели, недели — в месяц, и вот уже болезнь вросла в его повседневную рутину. Гвейн, казалось, болел вместе с ним, потому что с каждой неделей синяки под его глазами росли и пестрели. Беспокойство за Гвейна стало одним из немногих стимулов Мерлина выздороветь. Как бы ему ни хотелось навсегда остаться в этом спокойном беспамятстве, он знал, что не может позволить себе такой роскоши: он просто недостоин, он должен выстрадать то, что натворил. Гвейн, как ни иронично, был также причиной, по которой Мерлину совершенно не хотелось возвращаться в реальность. Как только всё вернётся на круги своя, ему придётся разобраться с… С чем? Вернее, как? Мерлин отчётливо видел край своей уютной, истощающей все силы на переживания болезни, край, на котором поджидал его Гвейн со своими чувствами и Ар… Линия доверия с горой чужих нерешаемых проблем и Арт… Невыносимая жалость Гвен и Арт… Кондитерская с истошно-приторными ароматами и красками и Ар… Очередные смерти во сне, прерываемые чувством собственной бесполезности, и… то, куда не смели забредать его тронутые лихорадкой мысли. По какой-то неведомой причине вещие сны прекратились. С холодной отстранённостью Мерлин подумал, что Судьба избрала себе другого паладина, окончательно уверившись в его некомпетентности. Увы, обычные человеческие сны не оставляли его в покое. В этих снах он бродил по Парижу часами, не в силах отыскать какую-то нужную улицу. Или садился в самолёт, которому было суждено разбиться, но покинуть который он не мог из-за заклинивших ремней. Или блуждал по пшеничному полю, одинокий, потерянный среди гигантских, еле шуршащих колосьев. Хуже, чем просыпаться среди ночи от кошмара, было только просыпаться от кошмара и осознавать, что ты в одном из них. К концу второго месяца Мерлин чувствовал себя измождённым настолько, что даже не противился, когда Гвейн решил позвонить его матери. Хунит знала Гвейна давно, полностью одобряла его дружбу с сыном и всячески зазывала в Эалдор — крошечный городишко в Северной Ирландии. Гвейн мило побеседовал с ней о погоде и прочих безделицах, послушно рассказал про работу полицейского и будто невзначай упомянул о болезни Мерлина, описав её как затянувшуюся простуду, ни словом не обмолвившись о затянувшейся депрессии. — Поговори с матерью, — устало попросил он, протягивая телефон куче одеял, из которой не спеша высунулась бледная рука и так же медлительно втянулась обратно. — Алло, — голос Мерлина был тихим, надломленным и почти невесомым. Язык отвык двигаться за несколько дней молчания, голосовые связки совсем разленились и будто иссохли. — Здравствуй, милый, как ты себя чувствуешь? — голос Хунит же, напротив, был тёплым, медовым, тянущимся, навевал мысли о топлёном молоке и запахе соломы. — Нормально. — Как там Гаюс? Я так давно ему не звонила… В кондитерской дела идут хорошо? — Да. — Что у тебя с голосом? Всё в порядке? Ты что, спал? — Да. Залп вопросов. Лаконичный ответ. Повторить. Повторить. Повторить. Дождаться «ну хорошо, сыночек, отдыхай», вернуть телефон Гвейну. — Может, тебе стоит отправиться в Эалдор? Мерлин молчал. Может, и впрямь стоило? Скинет заботу с плеч Гвейна хоть ненадолго. Сменит обстановку. Возможно, повезёт, и он скопытится по пути. Всякое бывает. Гвейн присел рядом на кровать и осторожно, будто боясь спугнуть, положил руку туда, где по его мнению должно было находиться плечо Мерлина. — Я знаю, что тебе тяжело сейчас. Но это не повод отгораживаться от всего мира и прятаться в этом ебучем коконе, — сказал он и попытался разворошить гору одеял. — Это не повод отгораживаться от меня. Мерлин приготовился к лекции а-ля «всё будет хорошо, не стоит терзать себя так», но её не последовало. Вместо этого Гвейн сделал то, чего никогда не позволял себе и чего Мерлин от него не ждал. Гвейн и сам не ждал от себя такого. Он залез под одеяло и лёг рядом. Как кот, укладывающийся на больное место, он прильнул к Мерлину с осторожной непоколебимостью, прислонился всем своим телом к его, обвил сильными руками узкую спину и скрестил их на вздрогнувшем животе, уткнулся лбом в костлявые плечи. Мерлин чувствовал сквозь тонкую футболку, как его торчащие рёбра упираются в крепкую грудь Гвейна. Чувствовал, как холодная пряжка ремня обжигает поясницу. Чувствовал... И в голове навязчиво закопошилась старая глупая шутка: «Это пистолет или ты так рад меня видеть?» Впрочем, Мерлин знал, что это был пистолет. Чего Мерлин не знал, так это что делать и как себя вести. Каждая мышца его тела будто бы натянулась и пронзительно зазвенела, предупреждая об опасности. Он замер и окаменел, выжидая. Хотелось прикинуться спящим и одновременно хотелось вскочить и убежать, но шли минуты, а он лежал неподвижно, слушал дыхание Гвейна и незаметно для себя подстроился под его глубокие мерные вдохи и выдохи. Спустя десять минут вечности он почувствовал, что согрелся. Впервые за долгое время его не бил лёгкий озноб. Гвейн был тёплым, почти горячим, и его тело стремительно поднимало градусы под одеялом. Мерлину казалось, что он уже достиг температуры плавления. По крайней мере, лицо уже было мокрым, лёд в его голове медленно, но верно таял, и оттепельные ручейки потекли из глаз, обжигая щёки и увлажняя подушку. Он засыпал, а перед глазами, словно прожектор, мозг прокручивал сцену за сценой. Это были не сонные фантастические образы, а реальные события, но не будущего, как это часто случалось, а прошлого. Артур пришёл на следующий день, но Гвейн его не впустил. Мерлин слышал их спор из своей комнаты, но вмешиваться не стал. По необъяснимой причине он не мог сейчас встретиться с Артуром. Просто не мог. Тогда Артур позвонил. Его голос был твёрдым и холодным, как тогда, в начале, когда Мерлин сидел в волонтёрском офисе, а Пендрагон расспрашивал про самоубийц. Он говорил чётко и спокойно, снова возвысив стену между ними. Спрашивал, подстроил ли Мерлин падение этого балкона. Обещал не обращаться пока в полицию. Снова упоминал своего «лучшего» психиатра. Мерлин безжизненно молчал и слушал, пытаясь унять дрожь и проглотить ком в горле. Он не сказал ни слова за весь разговор, но выслушал всё, прежде чем отключить телефон. Тем же вечером он отдал Гвейну записную книжку, нет, Записную Книжку и попросил передать Артуру. Судя по звонку Пендрагона на следующий вечер, Гвейн выполнил просьбу. — Что это? — вместо приветствия спросил он. — Мой календарь, — глухо отозвался Мерлин. — Я веду его с… Не помню. Давно. — И? Ты записываешь несчастные случаи из новостей? Это совсем ненормально, ты же понимаешь? Мерлин понимал. А вот Артур нет. — Ты не заметил ничего кроме уже случившихся катастроф? — наводящий вопрос уставшим тоном. — Твой невыносимый почерк, — саркастично заметил Артур. — Посмотри ноябрь. Сквозь расстояние и повисшую тишину в трубке Мерлин слышал шорох страниц. — «Третье ноября, снежная лавина, неизвестная гора, два человека», — зачитал Артур. — Что за бред? — Дальше, — слабо скомандовал Мерлин. — «Четырнадцатое ноября, стрельба в Гайд Парке, один человек». Ты объяснишь, что это? Несмотря на заметное раздражение в голосе Артура, Мерлин выдавил из себя: «Дальше». — «Двадцатое ноября, нападение стаи собак, Камелот, один человек. Двадцать седьмое ноября, крушение самолёта над Нидерландами…». Тут знак вопроса. — Значит, количество жертв неизвестно, — с заминкой подытожил Мерлин. — Что это за хрень, блять?! — Мои сны. Молчание. — Я записываю сюда всё, что мне снится, — начал Мерлин. — Конечно, не во всех случаях я знаю дату — эти записаны в конце. Некоторые сны я видел так давно, что и забыл, что это случится. Сон про стаю собак я видел лет пять назад, наверное… Мерлин задумался и тоже замолчал. — Тебе нужно к психиатру. — Поговорим третьего ноября. Прошло и третье, и четырнадцатое, и всякое возможное ноября, но Артур так и не объявился. Мерлин не открывал его блог — то ли боялся ничего там не найти, то ли наоборот. Гвейн поёрзал сзади, устраиваясь удобней, и Мерлин отрешённо понял, что ему тепло, и это тепло каким-то образом слегка оттесняет необъятное ничего из сознания, пристраивается на краю, укладывается уютным комком. Мерлин вспомнил, какие незнакомые, пугающие, пламенные метаморфозы происходили с его телом при одном только присутствии Артура. Как горела кожа под его прикосновениями. Как воздух становился электричеством, и при вдохе, пропитанный запахом Артура, встряхивал каждую клеточку его тела сладко-болезненными импульсами. Он вспомнил ту панику, волнение, желание… И одни только воспоминания заставили сердце стремительно раздуться, а другие органы сжаться под его напором и запульсировать в такт. Мерлин знал, что надо гнать эти мысли скорей, не пускать, уберечься, иначе сердце заполнит всё пространство, натянется резиной воздушного шарика и непременно разорвётся на лоскутки. Гвейн был тёплым и был нужным, но катастрофически не был Артуром.