Катастрофически

Мерлин стоял на платформе вдали от всех людей, чтобы не отравлять никого дымом, густым облаком срывающимся с обветренных губ. Он рассеянно переводил взгляд с мокрой плитки на тлеющий конец сигареты, на побелевшие от холода пальцы, гораздо более тонкие и ломкие, чем полгода назад. В последний раз он курил… Шесть лет назад? Семь? Да, где-то так. И примерно столько же затяжек он тогда и сделал, попробовав табак в первый и последний раз на задворках школы. Инициатива Уилла, конечно, кого же ещё. Как всегда, Уилла, если дело касалось чего-то запретного, опасного, пугающего, увлекательного. Он вечно затевал нечто этакое. Засыпать дрожжи в школьный унитаз (и две недели оставаться за это после уроков). Пройтись по первому льду озерка в загородном парке (и попасть в больницу с воспалением лёгких). Забраться в полуразрушенное здание птицефабрики (и убегать от охранников с собаками — Уилл тогда получил резиновые пули в бедро и плечо, а Мерлин отделался лёгким испугом от их сестрицы, просвистевшей у виска). Полежать на рельсах, вскочив за секунды до промчавшегося поезда, бешено сигналящего двум мальчишкам-недоумкам. Угнать старый пикап школьного уборщика (в этом Мерлин отказался участвовать). Лазать по крышам, сигануть в реку с обрыва, напиться на кладбище в ночь Хэллоуина… Да, в этом Уиллу не было равных. В этом был весь Уилл — бесшабашный, импульсивный, так отчаянно бросающийся в объятья адреналинового передоза. Это его безрассудство, граничащее с суицидальностью, эта мрачная веселость и энергичность, страстное рвение к… смерти? Словно он искал старуху с косой за каждым углом, чтобы показать ей средний палец, рассмеяться в безобразное лицо, заглянуть в пустые глазницы и пройти мимо как ни в чём не бывало. Глубоко в душе Мерлин знал, даже тогда, будучи ребёнком, он знал, что эта его горячность берёт своё начало в тёмных подвалах подсознания, в чёрной дыре — бездонной, пугающей пустоте. Мерлин знал, что в детстве что-то случилось с Уиллом или его родственниками, что-то, что оставило не просто шрам в его душе, а вырвало целый кусок, но Уилл никогда не говорил об этом, а Мерлин боялся спросить. Но всё-таки Уилл был его лучшим другом. Бесстрашным. Безнадёжным. Безутешным. И умер он так же неосмысленно, как бросался в любую передрягу. Хотел приземлиться в кузов движущего самосвала, как делали его друзья-старшеклассники — отбитые, надо сказать, ребята. Залез на мост. Перебрался через перила. Рассчитал время. Просчитался. Вот так глупо и бесполезно, неправильно, нечестно, бессмысленно закончилась его жизнь. Мерлин видел его смерть во сне. Конечно же, он не смог бы его спасти. Нельзя спасти человека, который сам несётся навстречу смерти. Мерлин редко думал о Уилле. Не потому, что забыл, нет. Просто эти воспоминания были странными, блёклыми, будто из другой жизни. Будто всё это происходило не с ним, а с героем книги, которую он читал в детстве. Затягиваться полной грудью было больно с непривычки, но на удивление просто. Проще, чем Мерлин представлял. Нет, он, конечно, закашлялся пару раз, чуть не выблевал лёгкие, но это уже стало делом прошедшим и забытым две сигареты назад. В пачке оставалось ещё три, и Мерлин решил сохранить их на дорогу. Тем более, поезд должен был прийти через несколько минут. Мерлин огляделся по сторонам. Странно, что никто не подошёл к нему и тактично не напомнил, что курить на платформе запрещено. Видимо, он казался настолько жалким, что никто не смел лишать больного СПИДом наркомана последнего удовольствия. А именно так он и выглядел со своими тёмными кругами под глазами, впалыми щеками, дрожащими руками, висящей на сутулых плечах курткой на размер-другой больше. Это была пачка Уилла. Пачка, которую он начал и не закончил. Конечно, сигареты в ней были другие — те испортились ещё лет пять назад, но пачка была та же. Мерлин нашёл её в коробке из-под обуви с подписью «Эалдор». Там лежало всё барахло из его старой детской комнаты, которому не нашлось места в их с Гвейном квартире. И там была пачка сигарет Уилла. Следуя неясному порыву, Мерлин купил такую же — только на шесть лет моложе — и переложил её содержимое в пачку Уилла. Глупо, конечно, но… Но Мерлин привык, что его упрекают в глупости. «…Мудрым он не был с особым успехом. Казалось, он прилагал все свои силы ради одной простой задачи — тупить. О его дебилизме слагали легенды, его кретинские решения воспевали менестрели, а в народе он был известен как Волшебник-Идиот…» — всплыли в голове строчки. Мерлин сделал последнюю затяжку, как никогда чувствуя себя не собой и выкинул бычок в урну, где уже скрюченными трупиками валялись его собратья. Поезд с диким шумом, от которого хотелось спрятаться, укрыться, спастись, закрыв уши, подъехал к платформе и с тяжким вздохом остановился, открывая двери. Мерлин подождал, пока высыплют на сонную серую плитку люди, и вошёл в последний вагон. Нога при ходьбе отдавала болью, каждый шаг заставлял слегка морщиться, но без гипса всё же было куда удобней. От выкуренного болело горло, кружилась голова и слегка подташнивало. Мерлин сел у окна, прислонился виском к холодному стеклу и безразлично подумал, что вовсе не чувствует себя несчастным. Он вообще сомневался, что хоть что-либо чувствует. Его эмоции словно исчезли, замёрзли в его оледеневшем сознании, потерялись в тумане. Да, туман был везде. Туман срывался с губ Мерлина, туманом были заполнены и его лёгкие, туман застилал устремлённый в никуда взгляд. Туман окутал и его мозг. И только одна мысль прорывалась сквозь него. Одна мысль ритмично стучала в голове вместе с колёсами поезда. И чем сильнее тот разгонялся, тем отчётливей она просвечивалась сквозь бледно-серую завесу. «Я еду домой». «Я еду домой». «Домой».

***

Гвейн был пьян. Нет, конечно, он не лежал в бессознательном состоянии в углу, заставленном бутылками, не дебоширил в баре, не шатался из стороны в сторону и мог не только связать пару слов, но и построить полное предложение. Более того, он готов был разразиться целой тирадой. Однако он, несомненно, был пьян: фокус слегка не поспевал за взглядом, а тело казалось легче, чем обычно, и будто бы не до конца своим. Мысли путались и не помещались в голове, так и норовили перелиться через край и расплескаться кругом. Потому он и спешил донести их адресату в как можно более целостном виде. Адресатом был Артур Пендрагон. — Остановите здесь, — мрачно сказал Гвейн таксисту, когда машина приблизилась к нужному дому. Лучший район Камелота, махина из чёрного стекла, пентхаус на двадцать первом этаже. Гвейн закатил глаза. Злость поднималась в нём кипящей лавой, он чувствовал, как она уже заполнила огнём лёгкие (ещё чуть-чуть — и дым струйками вырвется из носа и ушей, словно в мультфильме) и ошпарила сердце. — Вас подождать, сэр? — учтиво спросил водитель. — Нет, — процедил в ответ Гвейн, выкладывая на панель скомканные деньги, и вышел, хлопнув дверцей машины. Расстояние до входа он преодолел на одном яростном вдохе, на одной кипящей мысли. «Я. Убью. Тебя. Нахуй», — стучало в голове, резонируя с каждым шагом. Гвейн едва не снёс стеклянную дверь, толкнув её со всей силы, будто именно она была повинна в его дурном расположении духа. Консьерж (серьёзно, Пендрагон?!) проводил Гвейна возмущённым взглядом, уж было порывался встать со своего места за стойкой и что-то предъявить или даже прибегнуть к скрытой кнопке вызова охраны, но уткнулся носом в полицейское удостоверение. В обычный день Гвейн бы посмеялся — и, вероятно, не без самолюбования — над его отвисшей челюстью и полным недоумением в глазах, но сегодня ему было не до этого: он продолжил свой путь, даже не взглянув на лицо, в которое пихнул документ. Он нажал на кнопку лифта около восьми раз, впечатывая её в стену с такой педантичной ненавистью, с которой разве что выдавливают глазные яблоки лютым врагам. Через полминуты убийственного напряжения лифт медленно, с опаской приоткрыл двери. Гвейн нетерпеливо просунулся в едва образовавшуюся щель и принялся долбить уже другую кнопку — с номером «21». Двери, будто с тянущимся страхом откладывая неизбежное, сомкнулись. Лифт тронулся. Гвейн сжимал и разжимал в кулаке пальцы, то ли считая секунды, то ли разминая мышцы. Лифтовый динамик боязливо наигрывал третью часть фортепианного концерта Листа, так тихо, что Гвейн и не слышал музыки за шумом своего рваного дыхания и барабанящей в голове мысли — всего одной. Наконец лифт остановился. Гвейн выскочил из него, как из огня, и ринулся к двери, уже занося кулак, готовый в любую секунду начать барабанить в дверь, осыпать её ударами, избивать, пока она не сдастся и не откроется. Возле двери притаился звонок, но Гвейн его проигнорировал. Он ударил по безучастной металлической поверхности со злорадством мщения, с грозным торжеством, это была его маленькая расплата за все те сначала деликатные тук-тук-тук, а потом раскатистые ТУК-ТУК-ТУК-ТУК и даже выдержанные БАМ. БАМ. БАМ, которыми Пендрагон одаривал их бедную хлипкую дверь, пытаясь достучаться до Мерлина. Но достучаться до Мерлина не мог даже сам Гвейн, хоть и находился в той же комнате с ним. Поэтому единственным, чего достигал Артур, ломясь в их дверь, был выход Гвейна — из квартиры и из себя. Теперь же роли поменялись. «Моя очередь, — думал Гвейн, — приходить и ебать мозг». Дверь рывком открылась, и предназначенный для неё удар пришёлся на пустоту. Кулак повис в воздухе в нескольких сантиметрах от плеча Артура, и не успел Гвейн опомниться, как Пендрагон с издевательской неспешностью отодвинул его руку подальше от себя. — Офицер, — учтиво поприветствовал Артур, еле уловимо склоняя голову. Впрочем, откровенная насмешка в глазах и чуть вздёрнутые уголки губ не позволяли ни на секунду поверить в искренность высказываемого почтения. — Чем обязан? — Ты забрал его у меня, — процедил Гвейн, прежде чем успел об этом подумать. Стоп… Что? Он вовсе не это собирался сказать. — Что забрал? Твоё достоинство? Нет, ты что-то попутал, я не подбираю ничего с пола. — Самодовольный урод, — едва ли не прорычал Гвейн, с силой отталкивая дверь и стороня Артура, проталкивая себя в его квартиру. Едва оказавшись внутри, он завертел головой, хищно осматриваясь, словно гончая, преследующая добычу. — Где он? — Кто — он? — Не прикидывайся, что не понимаешь! — рявкнул Гвейн. Желваки под его щеками задрожали перетянутыми струнами. — Где Мерлин?! Пауза. — Надо же. Тюремщик потерял своего узника, — протянул Артур, невозмутимо складывая руки на груди. И Мерлин — Мерлин, жадно ловящий каждое его движение, изучая и запоминая каждый дрогнувший мускул, словно чёртов Пол Экман, и составляя в своей голове самое полное досье на Артура Пендрагона, — непременно заметил бы нервно сжавшиеся пальцы, и фальшь в безмятежной улыбке, и на мгновение сдвинувшиеся к переносице брови, и слишком жёсткий контур челюсти, и губы, присохшие друг к другу, и… Впрочем, Гвейн не был Мерлином, а потому просто подумал, что Артур — бесчувственная сволочь. — Хватит цирк разводить, — резко и сухо выплюнул Гвейн. Мерлин был здесь — он знал это, потому что… Где ещё ему быть? Он не высовывался из постели уже месяц, а теперь просто взял и исчез? Нет, это полный маразм. Его забрал Артур. Осталось выяснить, как. — Что ты сделал, м? Как ты связался с ним? — Напомни-ка мне, почему я должен отвечать на твои вопросы? И когда я успел пригласить тебя войти? Память мне изменяет, наверное, — Артур подошёл к барной стойке и наполнил бокал вином, непринуждённо пригубил, выжидательно глянул на Гвейна с лёгкой полуулыбкой. Полуулыбка эта, однако, была скорее игривым оскалом хищника, а игривость в свою очередь — лишь умело натянутой маской. Лицо Гвейна дёрнулось и исказилось в гневной гримасе, так неправильно, резко и грубо изуродовавшей его приятную внешность. Губы уж было приоткрылись, но в последнее мгновение сжались в тонкую напряжённую линию: Гвейн решил промолчать, заменив слова действиями. Он сорвался с места и яро ринулся к первой двери в квартире Артура, от неё — к следующей, и так до тех пор, пока все комнаты не были осмотрены на предмет нахождения в них Мерлина. Он был ураганом, ворвавшимся в ледяную пустыню Артуровского пентхауса. Он суматошно пронёсся по ней, поднимая шорох и устраивая беспорядок одним своим видом. Но в месте обитания Артура не было песка и пыли, которые он мог поднять. Не было деревьев, которые он мог повалить. Не было живых существ, которых он мог испугать. Что может сделать ураган льдистой пустоши? Что может сделать буря неприступным скалам? Что мог сделать Гвейн Артуру? Пендрагон стоял с бокалом вина и с небрежным спокойствием в демонстративно расслабленной позе. Попивал дорогой напиток. Следил насмешливым взглядом за метаниями Гвейна. Скучающе проверял время. Он и сам был ледяной пустыней, и немногим выпадала честь заглянуть под этот лёд. Гвейн явно не был в их числе. — Где он?! — Ты закончил? — сухая улыбка. — Тогда выметайся из моего дома. Мерлина здесь нет и не было никогда, — произнёс Артур с нажимом, и Гвейн вдруг понял, что это правда. Так уж вышло, что он побывал тут раньше своего друга. — Но… — Гвейн упрямо шагнул к Артуру, и рука по привычке дёрнулась к поясу, где в рабочее время покоилась кобура. — Пошёл. Вон. Это был даже не приказ — нечто большее. Властность выковала из двух коротких слов прочнейшую сталь, и голос Пендрагона рассёк сгустившуюся тишину бесстрастной жёсткостью. Повеление? О, нет. Констатация факта: «Ты сейчас уйдёшь, хочешь того или нет. Ты сейчас же уйдёшь и даже проблеять слова протеста не успеешь. Уйдёшь, потому что я так сказал. Потому что я так хочу». Гвейн шумно выдохнул и встряхнул головой. Бык, перед которым машут красной тряпкой. Бык, уже насаженный на шпагу матадора. Злобный взгляд на прощание Артур встретил равнодушным поднятием брови. Гвейн ругнулся и ушёл, даже дверью в порыве гнева забыв хлопнуть. Просто оставил её открытой нараспашку. Верх неуважения. Артур, держа напряжённую спину настолько прямо, что казалось, в неё не просто вбили кол, а ещё и щедро залили свинцом, закрыл дверь, резким хлопком отрезая свою территорию от всего окружающего мира. Стоило этому случиться, как плечи его, будто потерявшие нить кукловода, дрогнули и осунулись. Пендрагон сжал пальцами переносицу, приваливаясь к стене. Нужно было подумать, решить, узнать, понять… «Какого хера, Мерлин? Просто… Какого хера?»

***

— Мам, а отцу когда-нибудь удавалось… Ну, знаешь. Спасти кого-то? Вопрос прозвучал как бы невзначай, но нервные нотки просвечивались в нём слишком явно. Нотки, свидетельствующие о тысячах мысленных репетициях одной-единственной фразы, о сковывающем лёгкие волнении, почти болезненном и совершенно точно нездоровом. — Что, милый? — дрогнувшая улыбка, и чай — чёрный, с жасмином — пролился мимо чашки прямо на кружевную скатерть. Недоумение было настолько наигранным, что даже сама женщина это поняла. Отставила фарфоровый заварник. Лампочки в доме тревожно мигнули разок-другой и снова мирно загудели. — Ох, электричество шалит… Это всё буря. Да, такая буря за окном, сынок, ты только глянь, такая буря… «Только не надо делать вид, что не расслышала. Пожалуйста. Я не смогу спросить снова. Посмотри на меня, мам. Посмотри. Я не смогу сделать этого». — Да, — произнёс Мерлин так тихо, что будто и не произносил вовсе. Обхватил руками колени и повернулся к окну, послушно «изумляясь» буре. — Декабрь в этом году такой холодный… — Да. Мерлин провёл в Эалдоре неделю и всего раз вышел на улицу — постоять под первым настоящим снегопадом в эту зиму, когда снег валил пухлыми кусищами, застилая всё кругом какой-то трагически таинственной мглой, какой-то особенно колючий, несмотря на внешнюю безобидность и обманчивую нежность. Остальное же время он проводил под тёплым узорчатым пледом, перечитывая книги из детства, просматривая телевизор впервые за чёрт знает сколько месяцев — дома его всё больше заменял экран компьютера. В общем, предавался типичной депрессии. И понятия не имел, насколько холодным выдался этот декабрь. — Ох, как бы столбы не повалило… Такая буря… — Да. Неделю назад Мерлин вернулся домой без предупреждения. И мама — надо отдать ей должное — если и была удивлена, то не подала виду. Приняла приезд сына стоически бесстрастно, будто он был запланированным. Она даже ничего не спрашивала — так, аккуратными опасливыми вылазками вкидывала по незначительному вопросу в день, проверяя почву: «Как там Гаюс?», «Как дела у Гвейна на работе?». Большего себе Хунит не позволяла, и Мерлин был ей безмерно благодарен. Наверное, сработал какой-то материнский инстинкт, когда неделю назад она открыла дверь и впустила стоящего на пороге сына с такой непринуждённостью, будто это соседка зашла на чай поболтать. — Может, принести свечки? Свет того и гляди погаснет… — Мам. — Да, сынок? Мерлин поднял на мать затравленный взгляд. «Просто ответь. Пожалуйста». Хунит поджала губы, отвернулась, педантично вдавливая тряпку в стол, будто можно было так избавиться от нового пятна на скатерти. Спустя минуту, когда Мерлин уже отчаялся получить ответ, повернулась с несвойственной ей резкостью и сделала порывистый шаг к сыну. Замерла в нерешительности. Ну же. — Ты же знаешь, Мерлин… — в голосе вдруг явственно просветилась старость, и Мерлин от удивления вздрогнул: мама не была старой. Она была сильной, энергичной, нежной, всегда слишком усталой, но… Никак не старой. — Ты же знаешь. О, Мерлин знал. Отец — запретная тема номер один. Негласное табу, вокруг которого и разворачиваются все пляски их неловкого общения. Дар — запретная тема номер два. Попытки спасения — запретная тема номер три. И… К-к-комбо! Автомат сыплет монетами! Джекпот! Казино разорено! — Знаю. Нельзя никого спасать. Но ведь он пытался. Я уверен, что пытался, — голос с непривычки подчинялся плохо, тембр ломался, хрипота срывалась в шёпот. Мерлин облизал пересохшие губы. — Твой отец умер из-за этих попыток, Мерлин. Вот оно. Вот эта беспрекословная грань. Табличка «Дальнейшее движение запрещено». Охраняемая территория, за которую всегда было запрещено ступать. С самого детства этот тон означал только одно: разговор окончен. — Он умер из-за заточки в боку, — надломленно отозвался Мерлин, не сводя лихорадочного взгляда синих глаз. Он уже не ребёнок. Он может обсудить это. Он должен. — Ох, Мерлин… — Хунит отвернулась и принялась мыть посуду, водя губкой по тарелкам с таким усердием, что слышался скрип. Или это скрипели её плотно стиснутые зубы? — Хорошо, если тебе угодно придираться к формулировкам: твой отец попал в тюрьму из-за этих попыток. В тюрьму, в которой впоследствии умер. Мерлин почувствовал, как сдавливает горло. Память, будто издеваясь, подкинула всё ещё яркие картинки: кровь на серой плитке, коричневая роба, подрагивающие в предсмертной судороге пальцы… Он был там. Был там в момент смерти отца. Был там с ним. Или же вместо него?.. Давай. Сейчас или никогда. Точнее, сейчас и больше никогда. — Так он пытался. Я прав? — И теперь он на кладбище, Мерлин! «Хватит повторять моё имя, словно какое-то магическое заклинание. Я не перестану. Не сегодня. Прости». — Я знаю. Губка замерла. Повисла такая тишина, что можно было расслышать, как лопаются мыльные пузырьки на побелевших пальцах Хунит. — Вспомни, что он говорил тебе. Он говорил: нельзя… — Нельзя вмешиваться, можно лишь наблюдать… Да-да, я в курсе, — прозвучало это без грубости. С решимостью. С усталостью. — Эти правила придумал не он. Ещё твой дедушка… — Мам, я знаю. — Мерлин, послушай, — Хунит наконец повернулась к нему, и во взгляде её Мерлин увидел нечто, из-за чего захотелось отвернуться и тихо пробормотать извинения. — Ты не можешь повлиять на судьбу этих людей. Она предопределена, предначертана Богом, — тут Мерлин не удержал угрюмой усмешки. — Ты лишь невольный наблюдатель… Как зритель в кино или театре. Ты можешь смотреть, но вмешаться в происходящее на экране не в силах. Ты же знаешь… — Ну, значит, я сломал четвёртую стену, — сказал он, и признание тяжким грузом свалилось с его сердца. И на удавке потянуло его за собой вниз. Снова тишина, нарушаемая шуршанием невыключенной воды и завыванием ветра. Буря, да, точно. — Что ты сделал? О, Мерлин бы многое отдал, чтобы не видеть этого страха на лице матери. Зря он сказал. Зря приехал. Зря, зря… Может, ещё не поздно уехать и?.. Что? А потом раздался звонок в дверь. Наверное, это закон жанра. Какого-то убогого, пошлого, избитого жанра, на который негласно подписываешься, разломав четвёртую стену. Или это преследовало его по праву рождения: жизнь как чёртов триллер с крайне маленьким бюджетом и сомнительным чувством юмора. Какое-то время никто из них не двигался. Просто замерли, глядя на дверь, заворожённые неожиданностью произошедшего. А потом Хунит вдруг встрепенулась, вытерла намыленные руки о полотенце и торопливым шагом направилась к двери. — Кого это нелёгкая принесла?.. — проворчала она. — Буря за окном, такая буря… «Всё, — понял Мерлин. — Момент упущен. Другого не будет». Он встал, пошатываясь, с дивана, волоча за собой плед на манер плаща какого-то жалкого побеждённого рыцаря. Или, скорее, волшебника с искрящейся магией на кончиках ресниц и бездонной дырой в груди. Направился в свою детскую комнату, чтобы забыться там сном — больше по привычке, нежели из желания. И он бы обязательно так и поступил, но… — Милый! Это к тебе! — окликнула мама, и даже за отстранённо-вежливой интонацией, которая всегда появлялась при разговоре с незнакомцами, Мерлин услышал удивление в её тоне. «Гвейн». Чёрт, нет, только не сейчас, только не… — Ах, Боже мой! Где же вы достали все эти ирисы? Столько цветов, милый, глянь только… Это мне? Что вы!.. Мерлин, подойди уже сюда и познакомь меня со своим другом! Сынок, но это уже просто невежливо! Где ты? Мерлин! Мерлин не чувствовал ног, но мог видеть, как они, спотыкаясь, неестественно медленно плетутся в сторону двери. Он не чувствовал рук, но видел, как пальцы впиваются в края пледа. Он чувствовал только сердце. Сердце, разросшееся на весь организм, бьющееся везде и всюду одновременно. Так громко, так тяжело, так… охотно.