Эхо Пещеры Ветров

«Я слежу. Выжидаю. Я страдаю. Задыхаясь. Я дышу. Говорю. Слышишь как зову? Как кричу... тебе. Устав от потерь в душе, Устав от потерь тепла. Устав от камней тирад. Недостаточно, недостаточно. Знаешь, так трудно быть, Только тобою жить, Когда все слова мои лишь застывший крик». © Из худ. перевода «Pvris - White Noise». – Где вы были опять? Почему штаны и лица грязные? – Ма, смотри! Можешь это прочесть? – Кили, прыгая от нетерпения, вручает находку женщине, а Фили только и остается придерживать гремящую от топота брата на столе в огромной кухне посуду, на которую указывает радостный, но чуть испуганный и раздраженный взгляд любимой матери. – Что там у вас... Обед скоро… Грязные детские руки младшего небрежно всучивают камень в ладонь, превосходящую их как минимум вдвое. – Что это? Ну, весь грязный, брат… Фили, что вы делали? Где… Это вы сами? – гномиха смотрит на Фили так, будто это он виноват во всех проделках, и глаза старшего блеском выражают то, как он ненавидит этот ее взгляд. – Нет... Я не причем т… – обида Фили раздувается еще больше за алеющими щеками, скрывающими ямочки в уголках рта, лишь только его попытку оправдаться перебивает Кили. – Нашли! – Странные руны какие, будто и не гномьи вовсе... Не… Кхуздул. Если только… Но вроде некоторые символы мне ясны. «…за Бесценную плату…». Так! Это дядя вас подговорил? – мать, просияв, пронзительно смотрит на братьев, и Кили, кажется, вот-вот готовый лопнуть от любопытства, искоса глядит на нее озадаченно, и от его вида старшему все же не удается сдержать смеха, укрощающего гнев. – Нет!!! Мам! Что там, что? – удивление в заинтригованных карих глазах почти умоляет, теперь не только мать, но Фили не смеяться над растерянностью младшего, а женщину продолжать. – Тьфу ты, какой обед… Совсем вы меня с мыслей сбили. Мыть руки и ужинать. – Но ты посмотришь, что мы нашли, да? – Кили продолжает вопить от любопытства, радости и голода, брызгаясь водой в старшего брата. – Бестолочи! Просто слов нет. Сколько раз я говорил вам одним так далеко не уходить от дома? Сколько раз я говорил им, Дис? – женщина сохраняет молчание, поодаль у стола что-то нервно нарезая, но мужчина замечает, как та следит за детьми. Как и сами дети оценивают каждое движение дяди. Кили, заприметив неладное, открывает рот, чтобы что-то сказать, но: – И мне плевать, чья это была идея! – Торин громко придвигает стулья с севшими на них детьми к столу, будто запирая, наконец, зверей в клетке, и гулко выдыхает необъяснимую для племянников тяжесть из легких. – Но, дядя, – мы… – У нас все еще нет возможности сделать эти земли полностью безопасными от того лагеря… людей… Бывалые гномы пропадают без вести то и дело. Забыли о кузнеце уже? А знаете, что разбойники делают с детьми и женщинами, Кили?.. А дикие звери, облюбовавшие ту шахту? Хотите, чтобы они вас в нее утащили и разорвали как… – Торин! – женщина разворачивается, угрожающе забрасывая полотенце на плечо, и недовольно всматривается в брата, а тот водружает на нее сердитый взгляд в отместку. – Мы так и не знаем, как защитить наш дом,.. – мощные пальцы гнома касаются на одном из них старинного перстня, что увит узорами герба Эребора, – как вернуть потерянное… Мысли Дубощита на момент уносятся куда-то бесконечно далеко, и взгляд дяди снова переходит к матери детей, вниманием на руки: женщина, медля в аккуратности, пересыпает сахар из маслянисто-коричневого бочонка в фарфор сахарницы, украшенной росписью фиалок и багровых роз. И словно песок времени в часах, зерна сладости завораживают гнома неспешным течением, опуская думы в цепкую дремоту и тягость воспоминаний. – Иногда, ожидая чего-то, нужно прождать всю жизнь. Братья строят друг дружке подражающие лицу Торина издевательские рожицы, выставляя показательно подбородки, опустив уголки ртов и набивая за щеки еду. – …детские шалости… – мужчина еще миг бубнит себе под клювообразный нос что-то нечленораздельное, витая где-то недосягаемо далеко для умов племянников. Они уже давно втайне решили, что раньше нос дяди торчал иначе, был подернутым вверх, когда, только родившись, они увидели и запомнили лицо родного им гнома. – …а вы гуляете там, рядом с ними, в одиночку! Еще раз туда сунетесь… – Торин Дубощит настигает детей взглядом, заставляя их затаиться в смирном сидении, наконец, справившись с оцепенением, и показательно разламывает свой кусок пирога с мясом пополам, затем поливая его густым кленовым сиропом. Каждому из братьев он отдает по части, а те вместо того, чтобы испугаться наказания, еще шире раззадориваются в улыбках, заставляя мужчину накрыть лицо испачканной в липком прозрачном лакомстве ладонью и хрипло забасить от негодования: – Доедаете, умываетесь и в кровати. Укладываясь спать, братьям было все равно не по себе от произошедшего утром, пусть мать и разрешила оставить найденную игрушку, дочертив на ней какие-то символы, что стали означать частью рунописи «Вернись домой». Забравшись под одеяла, пропев на пару только придуманную Кили страшилку про горных гоблинов из сказок дяди, дети одновременно попытались заснуть, но сон все никак не приходил. – Оставим окно открытым? – Кили подает голос первым. Распахнутое в уходящее лето окно от осеннего бриза проскрипывает ему ставнями, соглашаясь. Где-то недалеко срывается в лай собака, поселяя в сердце старшего безымянное сомнение, и тот решает не отвечать, понадеявшись тут же уснуть. Вновь шумит в деревьях легкий ветерок, и их листва, словно нарочно, дотягивается царапанием до каменных стен. На улице поодаль от окна начинает мигать фонарь, свет от которого оказывается единственным освещением в комнате. Слышатся незнакомые скрипы, тени поднимаются из ночи плясать по потолку, протягивая изломанные конечности до теплых кроватей детей. Мгновение безмолвия. И свет гаснет. Кили задерживает дыхание, думая лишь о том, выкрикнуть или нет имя брата, которому повезло догадаться закрыть глаза, хоть шуму за окном выходит пугать старшего оттого еще больше. Отогнав испуг и принеся с собой радость, в спальню врывается брань старого гнома, разговаривавшего с Торином по приезду. Фили даже открывает глаза: старик, явно нехотя, волоча что-то деревянно-скрипучее за собою следом, через минуту возвращает свет фонаря к жизни. Комната опять окрашивается в серебряно-матовые тона, как только пожилой фонарщик затихает руганью и скрипами. Откуда-то доносится продолжительный грохот чего-то стеклянного, разбившегося о мостовую. Оба брата смыкают уставшие веки, но очередной порыв ветра и скрип за окном заставляют обоих поднять их обратно. Комнату снова охватывает темнота. – Куда он делся? Сестра? Хотя бы лестницу оставил, что ли… Да веревку. Небось, по привычке надирается в кабаке… – родной голос дяди приносит свет фонаря на место, и кажется, даже не только в комнату, но в сами детские души. Неугомонный ветер снова заигрывает с листвой. Нечто металлическое с резким звоном падает неподалеку о камень, затем ощущается мелкая дрожь чьего-то не то прыжка, не то бега, а может, даже падения, и все это подытоживает треск половиц внутри дома, где-то опасливо близко. Оглушительная тишина пускается звенеть в ушах детей. Карабкающийся на месте совсем рядом скрежет впивается в сознание Фили. И тут же гаснет фонарь вновь, в третий раз, под крики разбуженных ворон, не издав ни единого скрипа, и кажется, даже салатового оттенка звезды, фосфором нанесенные дядей на потолок, тают навсегда. Тьма победила! – Кили! Прекрати! И так жутко… – младший, не в силах заснуть, не впервой принялся опять карябать деревянную ножку кровати, как любил делать и до этого, когда ему становилось страшно, и Фили радует знакомое ощущение присутствия брата на расстоянии вытянутой руки, пусть застывший на месте скрежет сейчас ощутимо и пугает. Вслед голосу старшего одну из штор ветер шумно засасывает на улицу, принявшись бить ту о раму окна, порождая в воображении детей образы хлопающих в полете огромных крыльев. Золотых крыльев. – Ты не спишь, Фили? Закрой окно. – Сам и закрой, раз руки занять нечем. – Я первый сказал. – А ты предложил его открытым оставить… Будто бы назло, с непонятной стороны обращается в мерную капель вода, неожиданно появившись и также неожиданно пропав тихим цокотом. Летним дождем она, начав постукивать где-то вдали, заканчивает ровный ритм на подоконнике. – Холодно? – Фили уже почти решается встать и закрыть ставни, но мысли мешают действовать, и он медлит, молчанием насыщая непроглядную темноту комнаты, еле-еле проронив исключительно очевидное слово вопросом. – Сам ты думаешь это правда, Фили? Что мамка сказала? – Откуда мне знать? Вот доживем и увидим. – Ждать долго придется. Эх… не потерять бы его. – Единственным различимым пятном света для Фили в темноте спальни оказывается рука брата, сжимающая холодную породу неизвестного происхождения. И та будто светится меж тонких пальцев. – Жаль, его разделить не удалось, да? Но если что, я дам тебе его поносить. Когда хочешь. Лицом Фили тут же морщится, но отвечает вслух не сразу, вспомнив беготню дня, рассказы матери и загадывания желаний перед сном. Почему-то все это никак не избавляет от страха внутри, инородного, мерзкого, хитрого. – Думаешь, если потеряешь, то ничего не сбудется? Ты ведь уже загадал… Ну, то, что ты придумал про любовь, это точно глупости! Не бывает так! Эльфийку? Тьфу. Да на кой ты такой любой из них сдался? Они таких не любят... – Каких это таких? – Гномов! – А вдруг? Он же волшебный! Помнишь слова мамки? Сам же загадал почти то же самое. Усталость за день накидывается мимолетно исполином грез. Становится вдруг ощутимо тепло, и желание захлопнуть окно у братьев пропадает напрочь. – Фили, кажется, я заболел… То холодно, то жарко. И соплей что-то полный нос. Показать? – темноволосый гном ехидно посмеивается в темноте, жадно ожидая реакции брата. – Сопля! Из-за тебя сам чихаю… – Фили громко вздыхает, пока брат все тише и тише что-то продолжает бормотать на кровати напротив. – Фили, ты уже спишь? Хочешь камень? – Я пытаюсь уснуть. – Споешь мне? Ту, которую уже пели. – Страшилку? Рыжий кот прыгает на мягкое одеяло и, опухая пышной тучей у руки Кили, принимается трястись в мурлыканье, потираясь наглой мордой в темноте о ладонь. Колкий язык облизывает что-то в ней ленно и, раздвигая детские пальцы, сжатые в кулак, громко стрекоча в такт бессвязным разговорам Кили со сновидениями, будто подпевает старшему, который решается все же закрыть глаза и шепотом запеть:

«Горных гоблинов поймав, Что мы будем делать? Мы подвесим их за пальцы, Разрисуем мелом. Подожжем носы дотла, Срежем уши с серой. Вспорем животы киркой, Хохоча в напеве».

Гранями умирающего лунного света из окна… Он крошится?.. Немного. Камень в руке младшего, торчащий между пальцев. Словно целый мир мыслей Кили за сомкнутыми веками, облизываемый мурлыканием кота. Темно и прохладно. Сон взлетает с простыней черным вороном в небо неразборчивых клякс помыслов, таких скоротечных и внезапных. Каменная крошка тихим скребом просыпается на пол из детской руки. И от чего-то вдруг становится так жутко… – ...ren, hen – em melathon an-uir, AraiLIs.* Голубой свет прорывается синей молнией под веки, к карим глазам Кили. – Мой ласковый подснежник, сорванный так рано… Детство… О, эта золотая драгоценная пора… Детство… Ты не умрешь! Ооо, нет!!! Это провидение – что они выследили твоих родителей, что они нашли вас, приволокли сюда, сделали с тобой такое. Уродливые отродья-каннибалы сточных ям… А я… Я не дам тебе умереть, слышишь? Нет!!! – взгляд, испещренный черно-белыми точками, выхватывает из тьмы единственно видимое – круглый предмет в дрожащих руках прерывисто говорящего сединой в голосе. Размытый образ мира не дает рассмотреть больше деталей. Слышать и соображать невмоготу. Дикая боль рвет живот и опадает в пах к ягодицам. Гудят затвердевшим льдом стопы и икры. Глаза наблюдают за тем, как будто живой темный металл завис в воздухе спрессованным облаком мертвых мух над худым окровавленным детским телом. Встрепенувшись и изойдя рябью по поверхности, он тонкой струей начинает течь на живот. В живот. – Знаешь, о чем я мечтал в детстве? Когда-то очень, очень давно. Когда-то, когда был таким, как ты сейчас? Я подарю тебе ее. Безвозмездно отдам свою любимую мечту! То, чего никогда не было и уже не будет у меня – власть бессмертия над предательством собственной плоти! – огонь обжигает внутренности холодом единовременно с безумием голоса. Пальцы шепчущего спешат начать движения на железной испещренной рунами сфере из скоплений деталей, переставляя, меняя, трансформируя их, будто в детской игре-головоломке. И каждое действие – бесконечная агония. – Ты будешь прекрасен как никто другой. Будешь дарить жизнь, как подарю ее тебе я. Высшие древнейшей расой... Страж моей драгоценности. Его страж. Самое лучшее из моих творений… Мое не менее любимое дитя, ты и он, вы будете совершенны и не сравнимы ни с кем! – Запах паленого мяса и выпаренной соли застаивается в носоглотке. Крик! Еще громче!!! Орать что есть мочи. Но никто не кричит в ответ?! Не спешит грохотом шагов на помощь?.. Не придет и не поможет… Совсем один. Крик!!! – …i… r… i… z… n… i… r… i… n… z… ir… ri… z… iri… n… ziri… n… z… irin… irinziri… iri… Ставший неразборчивым и двоящимся голос мучителя, как и мысли в сознании, внушают безвоздушный ужас, и тот, шипя змеями, заливается кипятком в легкие, заползает в горло, сжигая язык и небо, разрушает зубы до твердой зловонной крошки, вонзается в недра переносицы ледяной иглой, клокоча и вытекая, наконец, из ноздрей, ошпаривая губы и подбородок. Страдание неописуемо и поглощает последние звуки, выхаркивающиеся с пеплом и кровавой слюной из гортани. Больше кричать не выходит. Больше кричать нечем. – Твой разум чист отныне… кроме… детские воспоминания… Ты не простишься с ней просто так? Да? Хорошо. Очередь за телом!!! Отдать тебе большее из того, что есть – мой долг. Почти все, до последней капли, твое. Ваше с ним. Управляющий, но не управляемый, свободный волей, не как они, не как другие… И уже вместе… втроем… ставшие частью целого… мы найдем их все!!! – Детские руки и ноги прочно прижаты цилиндрами узорчатых деталями тисков к массиву гигантской наковальни – нет возможности вырваться, убежать, спрятаться. Кривой пастью некая металлическая конструкция остервенело впилась в икры ног, вдобавок вызывая слабость в теле и головокружение. Сознание сковывает тошнота и мигрень оттого, как страдание каменеет инородной тяжестью в паху, ягодицах и животе, а непроглядно-черный металл на глазах превращается в блестящие золотом струи, что вонзаются пиявками под кожу и рвут ее, спаиваясь сетью паутины с плотью по всему видимому телу. Боль безразмерна и невыносима. Нет сил больше смотреть… чувствовать… терпеть… Таков облик… смерти?.. Спас… – Кили... Ты спишь? Тишина подло растирает уши до колкого жара. – Кили? – старший не видит, как взмокший младший переваливается лицом к стенке, пытаясь забыть кошмар, привидевшийся мгновение назад. Но ничего не выходит. Все дело в камне! Кили соглашается с этой мыслью в сознании и бросает причину ужаса в брата, решая продолжить песню в попытке отогнать пугающее видение: – Моя очередь… – в ответ на слова и бросок младшего Фили растерянно хмыкает, сжав попавший в грудь камень в ладони и ощутив родное тепло пота на нем.

«Ноги-руки обломав, Кожу сняв стамеской, Молот сплющит черепа, Лишь опустим резко. Вырвав глаз и зуб за зубом, Закопаем бедных. Горных гоблинов поймав, Вот что будем делать!».

Синее вспыхивает в серебряных глазах Фили. Он будит ото сна. Голос из темноты. Жив? Глаза бледного кожей худого ребенка, расплывающегося фигурой перед взглядом. Отчетлив только блеск этих его глаз. И его тощие костлявые руки, вручающие что-то. Что-то, что делает картину мира вдруг во сто крат четче. Камень?.. – Там, в тех дверях твоей темницы, щель… эммм… скважина… ты… Это – ключ. Держи, скорей. Не потеряй… Иди же. За ними выход недалеко… он… – ребенок с голубыми словно лед глазами озирается в ужасе и сквозь тьму, и пунцовый камень стен, откуда-то докатывается неразборчивый крик ломающегося от старости голоса, а за спиной ребенка показываются очертания массивных дверей из багровой руды. – Это не твой путь. Там выхода нет. Твой путь там. За спиной, – лед взгляда пронзает, кажется, само сердце, и рука, такая же хрупкая, как и его, но почерневшая, словно металл от копоти, в которую он вложил единственную надежду на свое спасение, хватает голубоглазого ребенка за запястье. Тянет за собой. – Я не могу… Я не могу пойти, понимаешь? Как же остальные? Как же папа?.. Это только тебе. Только для тебя. Только твой шанс. Я освобожу тебя… Беги. И обратно не приходи! Прошу! Иди!!! Пока он не вернулся!!! Темная кожей кисть отпускает бледное запястье, и ребенок с глазами льда, напуганно дыша, пятится к проходу за спиной. Глаза цвета чистого льда на бледном лице маленького мальчика. Просят, кричат, молят… …уходить. Надо уходить!!! Боль раскалывается трещинами по ощущаемому телу от совершаемых движений, цепенея неисчислимым покалыванием игл в икрах, пятках и стопах. Бросившись к громоздкой каменной двери, облокотившись на нее без сил, под пальцами показывается почерневшая кожей ладонь – названный ключом камень с нее взмывает в воздух, сам собой, влетая в лабиринт скважины замка. Громкий удар. Еще несколько. Необъятная каменная дверь вваливается в стены массивными частями, словно цветок увядает лепестками. Бежать! Что-то больно лупит по подбородку. Камень? Камень! Так и остался парить в воздухе. Капля чернильной росы на невидимом, упруго качающемся вверх-вниз лепестке скважины замка раскрывшихся дверей. Костлявые пальцы ловят ключ, висящий у самых глаз. Хоть это и вызывает боль, что-то в камне тянет к нему, завораживает и дурманит. Смирение и доброта. Свет внутри тьмы? И кажется, сама она отвечает откуда-то на эти мысли, эхом непонятного шепота впиваясь в сознание. Бежать! Взгляд выхватывает на стенах в открывшемся зале леденящие сердце приспособления: металлические суставы ног, железные контуры кистей и запястий, щиты и мечи в форме частей тел, маски и шлемы, вставляющиеся в голову, и никак не поверх нее. Поодаль упала на пол, раскинувшись дугами заточенных рам, жуткая сфера, размером с половину тела взрослого, собранная из острейших лезвий. Рядом с ней два щита в рост с пару детей каждый, двойка цилиндров с проделанными в них отверстиями, из которых торчат шипы и глубиной в несколько вытянутых рук чугунный решетчатый ковш разобранного на части горна. Ноги спотыкаются обо что-то – цепь металлического позвоночника лезвиями-ребрами вонзается в живот и с лязгом от него отскакивает. Бежать, скорее бежать из этого места, где нет надежды. Только холод боли и железные объятия смерти. Старший вздрагивает, проснувшись на последнем слове песни младшего в холодном поту, разжав камень в руке. – Кили… Я видел… – Я тоже… – тень, заговорив, уже стоит у кровати Фили в ожидании, и старший понимает чего. – Кошмар? – светловолосый гном откидывает одеяло и опускает ноги на студеный пол. – Это все камень! – взгляд карих глаз в унисон со словами падает на мокрую от пота ладонь старшего брата, где будто сияет внутренним светом матовый кусок руды, и словно благодаря тому тень от стула в центре комнаты мимолетно превращается в фигуру со знакомыми очертаниями воротника. – Мы должны унести его из дома, – голубые глаза Фили вместе со словами отвечают брату, серебрясь в темноте, когда он, встав, равняется в росте с младшим, а два силуэта спеша пробегают за окном, заполняя на миг комнату мраком еще больше. – Может, выбросим его? И все? – бледный свет проливается из-за расступившихся туч, снежным покровом высвечивая улицу. Коренастый контур гнома ковыляет по дороге около скрипа потухшего фонаря, останавливается, всматриваясь как будто специально в окно детей и заставляя повторяющийся скрип затихнуть. – И оно придет за кем-то другим, и только потом за нами? Все из-за нас. А если… дядя? Или… Если оно придет к нам в дом? Нет, Кили. – Полумесяц сильнее освещает спальню братьев, заменив собой потухший на ветру фонарь. Фили выглядывает наружу, первым различив коренастую фигуру, что смотрит прямо на него и вдруг начинает расти, срываясь в бег к окну. – Тогда… нам придется уйти, – темноволосый гном поворачивается лицом к брату, лишь только тот в ужасе отшатывается назад и сипло вскрикивает. – И пойти на место, куда оно придет за тем, что ему нужно? – Кили следует примеру брата, всматриваясь во мрак улицы. Ни души. Младший вопросительно подымает брови и разворачивает ладони вверх. – Где оно это потеряло… из-за нас, – они вместе подходят к шторе, и Кили освобождает ее от плена ветра. Два детских взгляда ищут в темноте за окном хоть что-то, но ничего не находят, и это несказанно радует обоих. – Камень? – Фили подтягивает вторую штору, кивая Кили, примеряя ту к размеру первой. – Где мы сможем вернуть его, – младший ставит стул рядом со второй шторой, замечая на дороге у фонаря проходящего мерным шагом человека. – Нужно взять тот меч у дяди из повозки, – старший уже по-тихому рвет материю на куски, беззвучно, насколько хватает силы в детских руках, связывая ту в узлы и опуская из окна второго этажа. Кили хмыкает ему, обращая внимание на силуэт поодаль. – Надо собираться сейчас, пока все спят, – братьев снова отвлекает от разговора скрип погасшего фонаря. Человек останавливается рядом с ним, поворачивается лицом к гномам, но те не успевают ничего разглядеть, когда прохожий, вновь продолжив путь, удаляется во тьму. – И оно не пришло сюда, – Фили прищуривается, пытаясь различить что-то в серебре света, который, кажется, только сгущает мрак ночи у подножия Синих Гор. – Еды с огнивом для костра взять, да? – открепив последнюю штору, Кили чуть нагибается, согнув колени, и замирает, стоя на стуле и всматриваясь во мрак. – На всякий случай. Бледный пегий полумесяц полностью обнажается над разорванной пастью туч, единственным слепым глазом, словно мифическое чудовище, наблюдая за напуганными детьми. Отодвигаемый Фили на угол горшок с золотящимися в темноте лепестками цветущего жасмина негромко процарапывает краску подоконника, и рыжий кот, недовольно проснувшись, спрыгивает с кровати младшего и, подняв хвост, надменно выходит из комнаты. * ... помнить, дитя – мы будем любить тебя вечно, АрайЛИс.