Эхо Пещеры Ветров

«… Туда, где не виден изорванный облик Из этого мира мирами, я вволю Вдохну силы истинной, напьюсь из ручья И погибну, мечты вверив древним камням. …». Ночь, сетями теней, украдкой шепчущихся во тьме неба крон деревьев, гуще обвивает братьев. Подав руку Фили, Кили подымает старшего с холодной сырости травы, трясясь от озноба. – Может все еще назад? Пока не поздно? – Кили?! Ты ведь видел тоже, что и я? Там остался тот мальчик. Он сказал нам, что есть другие дети. Что если… Если до них доберется старик? Или тот… этот… дым… Вдруг мы поможем и им спастись? – Я боюсь темноты, ты же знаешь. И пещера была другая, Фили! – нижняя губа младшего подается дрожать, изгибая подбородок вмятинами сдерживаемого плача. – Ты уверен? Не будем входить внутрь. Оставим камень там, где нашли. И все! Если никого не встретим, то потом расскажем все дяде по порядку. – Но… Фили хватает брата за плечи и прижимает к себе, успевая оборвать накатывающие на того эмоции. Серебряный взгляд, остекленев, будто ослепший пронзает темноту перед собой. – Представь, если все это придет сюда… Может это старик за нами ходит?.. Ключ вернуть хочет? Этот камень? Его камень. Выбора нет. Идем. Малость успокоившись, братья продолжают путь через мглу сумерек. Пройдя вновь на главную дорогу от террасы с повозкой, дети замечают кого-то, стремительно перебегающего широкую улицу сквозь марлю теней листвы на брусчатке. – В первый раз, Фили, что ты видел в кошмаре? Мне привиделся как раз старик… И он пытал меня! А в руках у него была головоломка… Такая, помнишь, какую мы сломали в детстве? С гномьей азбукой. Но символы на ней во сне я не узнал… Было так больно, Фили… Он говорил мне, что не убьет, но… Кажется, я умер… – Мелкий, ты, правда, хочешь об этом сейчас поболтать? – Фили останавливает брата, прикоснувшись кулаком к груди и разглядывая силуэт в темноте поодаль. Человек в крапчато-зеленом недолго озирается по сторонам, оглядывается назад, но как будто даже не замечает гномов. – Да!!! Мне страшно!!! А когда говоришь, то страшно меее-ньше-еее, – кулак Фили настойчиво бьет Кили в грудь и последнее, набравшее непозволительную громкость, слово изо рта младшего дробится на несколько частей. – Тссс!!! Хорошо! Там… Что-то странное, – Фили пригибается к земле, сев на корточки и подтягивает к себе Кили, – Старик? Нет, в первом кошмаре, дома, старика я толком не слышал. Я видел мальчика. Я говорил. И он дал мне этот камень, – взгляд Фили указал на вздутый карман младшего, – Помог сбежать. Камень открыл какие-то… двери? Не знаю. Наверное, они в Пещере Ветров. – А что если мы окажемся на его месте? – В пещере? Не будем входить и все. Сказал же. И у нас есть ключ. Не забывай, – после мучительной паузы силуэт человека в зеленом, наконец, сходит с места и пропадает во мраке, перепрыгнув высокий забор Залов Торина, который гномы не зря обошли. – Да, ты прав, брат. Справимся сами?.. Упаси нас Махал еще раз когда-нибудь так влипнуть, – будто следуя за первым, дорогу перебегают еще двое людей в темно-зеленых одеждах. И они уже пронзительно таращатся на детей, словно зная, где те выжидают с самого начала, осматривая гномов и спеша к забору. – Там какие-то странные люди. Я их у окна видел до этого. Лучше пройдем к воротам по правой стороне у домов, за улицей, над аметистовыми лугами. Кили невидимо кивает брату, соглашаясь. Пригнувшись, дети пересекают широкую улицу вновь, но уже направляются в иную от собственного дома сторону. Прошмыгнув под несколькими натянутыми бечевками, завешенными сырым постиранным бельем, гномы прокрадываются к низкому горному холму впереди. По оледеневшим, зернящимся блеском инея тканям молниеносно проскакивает остроклювая тень и за ней к детским спинам гладким формами червем протягивается другая, коренастая и широкая, с капюшоном на голове. Добравшись до стальных дверей, гномы, тяжко отворяя их, спускаются в каменный массив погреба винокурни, который размерами возвышается над землей одноэтажным домом, продумываемый для проветривания сквозняком через два выхода. Запахи гнилья и брожения режут не только носы до течи, но и глаза до слез. Измасленные лесенки, ведущие вниз, окликают детей протяжными скрипами, превращая повисший в сердцевине помещения клуб пара в жуткий силуэт сказочного привидения, терзающего гномьи воображения и полупустые от бочек стеллажи десятком рваных лент полупрозрачных конечностей. – Фили, ты что, правда, туда пойдешь? – И не я один! – Фили пригласительно наклоняет голову, приказывая состроившему кислую мину брату идти следом. Кили делает несколько неловких шагов, следуя за старшим. Финальная лестница под его ступнями издает трель и прогибается внутрь, стружкой плюясь на пол, не на шутку пугая юнцов. Переступив обломки, братья, молча, начинают двигаться дальше во мрак. Невидимая чернота за их спинами, запечатывает проем входа. Не привлекая внимания, она прыгает к железным рельсам потолка и принимается ползти по ним над гномами, обползая подвешенные на гамаках сетей веники трав и пустые бочки на цепях, скрежечась стрекозой и подпевая светлячкам. Фили почти оборачивается к странному скрежету над головой, но одна из досок пола вновь подводит детей, прогибаясь под небольшим, но весом. Тотчас маленькие фигуры окружает рокот, прорастающий из недр древесины пола. Кили до боли сжимает пальцы Фили, схватывая их в ладони. Пустая винная бутыль докатывается до угла и, звонко лязгнув о металл шкафов для бочек, затихает в полумраке. С потолка осыпается провонявшая дрожжами пыль с липкой паутиной и воздух, который братья жадно вбирают в легкие от испуга, вдруг оказывается нестерпимо душным и горьким. Что-то, хлопая по слуху затхлым дыханием, шумно врывается в оставленный гномами позади открытым вход винокурни. Дети находят звук в темноте взглядами синхронно – величавая золотыми крыльями птица подымает с половиц золотящуюся в тусклом свете далекого уличного фонаря пыль, важно садясь у опрокинутой бутыли. Паника до краев заполняет детские сознания и гномы, не выдерживая ее гнета, совершают еще два одинаковых действия в единый миг задохнувшегося времени, с оголтелым криком рванув к противоположным дверям. – Закрывай-закрывай! – створы, проскрипев, падают на косяки прямоугольного проема в земле, подпрыгнув от толчка плеча Фили слева и навалившего всем телом Кили справа. Старший бросается прямиком к цепи на ручках дверей, оглушительно гремя ею и протягивая от одного конца створ до другого рядом с высокими треугольниками спиралей буров. – Фили!!! – старший поднимает от импровизированного замка вспотевшее лицо на голос младшего, и с ужасом прослеживает направление оторопелого карего взгляда: позолоченная крыльями птица умостилась уже прямо над его головой. Медля, она останавливается прохаживаться по карнизу неслышным шагом тонких длинных ног и продолговатым красным клювом принимается чистить оставшиеся белокурыми перья на теле. Колени подводят Фили. Сгибающиеся в приседе, ослабевшие в момент, они опрокидывают ребенка навзничь. Дрожащие пальцы прячутся в мокрую траву, когда старший подается ползти назад, не в силах отвести глаз от внушающей трепет птицы и встать. Словно сжалившись над гномом, за которым наблюдает, бестия вдруг бесшумно взмывает в черное ночи и скрывается во тьме. И, как будто распаляясь в оскорблениях и проклятиях, ей в след торчащие на жестяной крыше, врытой в землю поодаль, несколько труб выплевывают синие гейзеры пара. И мокрые носы братьев тотчас обдает терпкая вонь протухших яиц и серы. – Вставай, ну! – руки младшего принимаются тянуть упавшего брата с земли, но только звук почти рвущейся где-то у правого плеча рубашки возвращает Фили из забвения комара. Поправляя выдержавшую натяжение материю, Фили приходит в себя. – Ты слышишь? – мгновение затишья нарушает шум неподалеку, там, куда упорхнули золотые крылья. Громкие дыхания, звон металла, череда взмахов гудящих упругим железом крыл. Драка. – Это их задержит, быстрее! – поднявшийся на ноги от затхлого привкуса надежды Фили, толкаясь о брата, переходит на бег, но потасовка поодаль, на главной улице, где-то у дома гномов, предательски быстро стихает. Оттолкнув ногами и в впопыхах захлопнув дверцу очередного узорчатого забора, дети перепрыгивают несколько невысоких кустов крыжовника и смородины. Но громко скрипя, чугунная калитка самодовольно отворяется позади гномов, заставляя их обернуться к себе. Никого. Лишь туман стелется по земле, вползая гигантской змеей на территорию ароматного осеннего сада. Дети пускаются прочь, но перед ними уже вырастает знакомая очертаниями коренастая фигура в черном плаще. Юные сердца сдавливает трепет. Он так силен, что оба ребенка принимаются заикаться холодным воздухом в раскрытых ртах. Старый гном-фонарщик показывается помятым от выпитого лицом из-под опадающего на отсутствие воротника капюшона. Покачиваясь из стороны в сторону, дед слабо промямливает встреченным неразборчивые слова: – Ах, вы, сорванцы… Опять проказничаете… Я… – громко икая и рыгнув, он обдает детей прелым перегаром, – … вашему дяде все… – глаза старого гнома, глубоко закатываются в глазницах, меняясь с темного, на жуткий, ярко-белый цвет, – … расскажу… От сильного опьянения, как думается детям, приходящим в себя силами нестерпимой вони, старик засыпает на ходу. Издав икотный смешок, он падает в траву, в одеяле тумана занимаясь гремящим в бордовом носу храпом. Из руки его выпадает разбитая бутылка, а точнее горлышко от нее, и лишь огромный, вздымающийся и опадающий живот, остается выдавать теперь место сна старика на эту ночь. Отойдя от пьяницы, тяжело дыша и положив головы друг дружке на плечи, дети вдруг явственно ощущают тяжелую поступь вбивающихся в землю шагов. Выпрямившись и развернувшись к источнику толчков, новый ужас цепко хватает братьев за глотки. Фигура, почти точно такая же, как лежащий у ее ног старик, коренастая и широкая, сипло шелестя дыханием у воротника, наклоняется к спящему и сладко шипит. Нечто обползает бессознательную тушу, и устраивается к детям спиной. Им не видно, что оно начинает делать с гномьим телом, но без сомнений становится ясно одно – в ночи безжалостно рвется материя одежд фонарщика. Неторопливый треск раздираемых тканей прекращается, и нечто резко запрокидывает голову назад. В порывисто засасывающую жадными глотками воздух гортань, руки фигуры отправляют один за другим куски чего-то, снимаемого со спящего тела. – Это… Фили… оно… что… ест? – Ни звука! Прошу! Бежим!!! Перешептываясь парой фраз, Кили и Фили пятятся назад и осторожно заходят за угол дома. Оба, часто и дергано ловя ртами ледяной ветерок, приходят в чувство. То, что еще осталось от него, от ощущения настоящего, не вымышленного. Где-то запевает плачем ребенок. Его крик, прерывисто проскользив по округе, останавливается совсем рядом, трансформируясь в испуганное и недовольное мяуканье дворовых котов. – Пошли, еще немного… – Фили хватает брата за руку. Под радугами света одного из тускло горящих огней опаленного до ржавчины фонаря, они обходят очередной дом, приближаясь к воротам. Новое строение встречает их кудахчущими от тревоги курами и сопением хряка в свинарнике. Во дворе, заросшим сорняками и заваленным мусором, разъяренный в похмелье мужчина, остервенело ругает рыдающую женщину. – Ни на что не способная, мягкотелая, бестолковая дрянь! – Не надо, прошу! Поросенка украли. Я клянусь тебе. Я не… В порыве злобы человек набрасывается на женщину с кулаками, не давая договорить. Дети отворачиваются, на поводу у неловкости не продолжая наблюдать за постыдной картиной позора до конца, заходя в темноте за угол и этого дома. И только преодолевших неприятную сцену, в спины их догоняет звон разбивающегося стекла. Глухой удар обрушивается на трескающийся шорох осколков, захлебывающиеся звуки разбавляют тревожную какофонию, и венчает ее срывающийся в ужас женский крик. Братьев охватывает недюжинная волна позабытого только трепета и мурашей, и те вновь пускаются наутек. Детским взглядам попадется тепло освещенный двор дома, третьего по счету от высящихся впереди ворот. Молодой гном сидит на лавке плечом к плечу с юной гномихой и негромко наигрывает ей романтическую мелодию на гармони. Это заставляет братьев затаиться на миг, но они быстро решают двигаться дальше по кустам высокой акации, не привлекая внимания пары. Рыжий бородач, окрыленный страстным чувством, жарким взглядом смотрит на девушку, томно улыбается, отпуская попискивающий недотянутую ноту инструмент упасть на землю. Широкие губы находят и целуют тонкую шею, а грубые пальцы спешат прикосновениями по фигуристой талии. Дама раскатисто вздыхает, охая в полумраке, и забрасывает ноги на колени мужчине, который впопыхах поправляет что-то в штанах и ответно гудит любовным басом. Кили останавливается, завидев странную для него сцену, но Фили одергивает того, слегка приложившись ладонью по темной лохматой макушке. Дети продвигаются в колких дебрях еще немного, когда рыжий ловелас опускает спину девушки на лакированные доски лавки. Нежданно из тьмы деревьев вдруг вываливается коренастая фигура в плаще с воротником. Робко дошагав до лавки, бесцеремонно она садится рядом с милующейся парой. Фили замирает, почувствовав, как к горлу подкатывает ком, а в зад упирается плечо Кили, также прикованного взглядом к очередному кошмару. Рыжебородый мужчина наскоро приводит себя в порядок, откашливаясь, и поднимает растерянную женщину с жесткого ложа, сажая ее около себя и странно сложив руки у паха. Троица медлит в растерянности. Фигура в плаще, как ни в чем не бывало, продолжает сидеть рядом с парой, не выдавая намерений ни звуком, ни движением, когда двое рядом лишь потупили взгляды в землю. Наконец, девушка, вырвавшись из оков неловкости, убегает в дом. – Ну, спасибо! Братец… Гном, обронив полные обиды слова, встает и спешно уходит за объектом страсти, сверля помешавшего ему рассерженным взглядом, поправляя штаны, и также пропадая за дверьми жилища. Сверчки словно увеличивают громкость стрекота около фонарей, сражаясь с тишиной. Фигура подымает опущенную к груди голову и вонзает взгляд прямо в замерших в кустах детей. Под капюшоном проявляется окаменевшее в широкой улыбке, молодое, бледное лицо темнобородого гнома. Глубоко посаженные глаза потусторонним блеском рассекают темень. Столь глубоко посаженные глаза. Лицо гнома, странно не меняясь в ухмылке ни единым движением, немного поворачивается головой на бок, с нескрываемым интересом еще пристальнее разглядывая братьев в чреве сумерек. – Фили! Э… Младший почти выдыхает мысль вслух, которую старший воспринял бы и без слов – это оно, нечто, пришло за камнем. Или за ними. Ужас парализует детские конечности. С огромным усилием Фили тянется к карману брата, с желанием вернуть найденное прямо сейчас. Фигура, завидев это, поднимает руку и подносит ее к своему гномьему лицу. На мгновение правая розовая щека неестественно подымается к глубокой глазнице, заставляя недвижимый глаз, окруженный бледной кожей, будто подмигнуть Фили и Кили. Но движение выходит до жути фальшивым и ненатуральным. И толстые пальцы в гневе безжалостно впиваются в щеки, брови и лоб. Кожа ухмыляющегося лица, сжимаясь морщинами, мнется, тянется словно резиновая, издавая хлюпающе-металлические звуки под собой. Наконец, маска сползает с истинного лика, прозрачной липкой слизью цепляясь за железные шипы в пунцовой коже, теряя с ними связь и оставаясь в сорвавшей ее руке. Последнее, что заставляет братьев почти вскрикнуть – блестящие в ночи лезвия, оживлявшие маску лица движениями, всхлипывая плотью, прячутся в ней, врастая в настоящее, изуродованное ожогами лицо. – Кили… сейчас… брось… Закрыв глаза, младший, пытаемый дрожью и скулящей мольбой Фили, нашаривает кусок приносящей беду руды в кармане и сослепу швыряет его по направлению к источнику безмерного страха. Звук разбивающегося окна знаменует факт не очень удачной траектории броска. Детские взгляды вновь впиваются в полумрак двора, откуда доносится голос недовольного рыжебородого гнома. Совсем рядом, за дверью, принимается лаять собака, и далеко в лесу воем ей отвечает одинокий зверь. Братья видят, как нечто подходит к разбитому окну и берет с подоконника упавший камень. Он крошиться на белую краску серебряной пылью, но загудев воздухом натянутой струны, мелкие осколки облаком колкой мошкары взлетают к руке и впиваются в кожу кулака, сжавшего кинутое младшим. Дети бросаются бежать, зажав друг другу рты, толкаясь и задыхаясь от слабости и дрожи, которые отчаянием вяжут гномов по рукам и ногам. – Кили, не бойся! Когда ты боишься, то мне страшно еще больше… – старший роняет слипшиеся в слюне слова сквозь пальцы младшего, которого все еще продолжает пытать лихорадка истерики. Карий взгляд переполняется онемевшим ужасом и Фили, останавливая кареглазого, хватает братские предплечья, принимаясь трясти потерянного словно тряпичную куклу. – Помнишь, что говорил дядя? Кили? Наши сердца из камня! Помнишь? Свет там!! Ну же, мелкий? Пожалуйста! Не бойся, тут я, с тобой… Прошу… Мой свет с тобой!!! Камень у него. Все! Теперь домой. Слышишь? Идем? – тревога старшего почти переходит в панику, но карие глаза останавливаются взглядом на ямочках Фили, сквозь темную сырую челку. Напускная улыбка на лице светловолосого почти сменяется болью плача. Но Кили светлеет в черствой ухмылке и, улыбаясь, дети все-таки побеждают общий недуг ужаса. – Так… Теперь надо спрятаться и переждать… – … пока оно не ушло. Тогда и вернемся домой?.. Оба брата кивают друг другу, запыхавшись, старший начав, а младший заканчивая одну фразу на двоих. – Оббежим следующий дом и вернемся на главную дорогу. Этого оно не ожидает, если там ни разу не появлялось. – Боится, может, что его кто увидит… Там и найдем тогда, где спрятаться? Да? – слабый еще от пережитого ужаса, Кили соглашается с Фили, и дети тут же принимаются за исполнение нового плана. Промозглый холод поникает под одежды при осторожном беге, доставая до урчащих утробно, опустевших уже желудков. Рваными клоками призрачных силуэтов туман догоняет детей, неотступно проплывая в кольцах сияния фонарей у самых ламп. И те неприветливо шкварчат ему в ответ кипящими внутри каплями ночной мороси. Свернув в проулок между каменной кладкой камнетесни и очередным, пахнущим теплой выпечкой, жилищем к основной дороге, взгляды братьев ненароком привлекает тепло желтоватого света в окне. Волосы на детских головах то ли от ужаса, то ли от холода шевелятся и встают будто дыбом. За маревом стекла показывается поздний ужин семьи гномов. Приятное освещение и вкусный запах манит закричать и позвать на помощь, но оба брата остаются лишь наблюдать за идиллией, не произнося ни слова. Посмотрев друг другу в глаза, на лицах Кили и Фили обнажается один и тот же немой вопрос. Отойдя от окна подальше, под сень ароматного грушевого дерева, чьи плоды, обильно опав, гниют на земле, и резким запахом приступают щекотать детям переносицы, Кили одергивает брата. Золотоволосый гном впервые за свою короткую жизнь видит черты лица младшего такими. От этого что-то внутри старшего тает безвозвратно. – Фили, мы умрем? – Я… – карие глаза превращаются в мутное стекло и смотрит ими уже не ребенок, – Я не знаю, Кили, – сереброглазый гном сглатывает слюну в пересохшее горло, – Нет! Слышишь? Не сейчас и не сегодня. В другой раз. Камень не у нас… и… теперь нечего бояться! Легким Фили вдруг ощутимо не хватает воздуха, что-то сдавливает основание шеи, и ему остается только ноющими от холода зубами закусить тревогу в мышцы скул. Больно. Почти до слез. Ведь Кили все понимает, ответно изучая серебряные глаза Фили. Ему больно не меньше. И он набрасывается объятиями на старшего, успокаивая того, кто обычно отгоняет его собственные страхи. От родного тепла обоим становится легче. – Идем, Фили. – Идем. Еще несколько минут пролетают в напряженном от тревоги беге и, пропетляв по проулкам и палисадникам, дети добираются до своего дома, почти позабыв о решении скрыться. Отважившись двинуться к широкой луже под сенями двух дубов в объятия спальни, гномы столбенеют от нового зловещего зрелища. Фигура в плаще стоит под их окном. Ждет не двигаясь. И дожидается, завидев братье и ожив поползновениями среди седины тумана. Черная точка выныривает из темной материи плаща и принимается в полете что-то карябать на стене под окном спальни детей. Гномы опешивают, следя за тем, как у каната из разорванных штор, искрами высекается черта за чертой и вот, наконец, словно незримым мелом, вырисовывается невиданное рунное слово. Похожее на молнию о пяти ветвях, не первой из которых в середину упал на правую грань треугольник, третья оскалилось стрелой, а пятая ветвь вонзила такой же клин наконечника в себя. Древний язык гномов. Кхуздул. Каждый их детей узнает эти изгибы и дуги. Но смысл их сочетания им не знаком. Ошалело братья бросаются бежать, так быстро, насколько еще остается сил, хотя Фили и превозмогает боль, поеживаясь от тупой иглы загнанного куда-то под левую ключицу дыхания, а Кили хватается за левый бок чуть выше паха. Вскоре детям попадается широкий, невысокий составными отсеками сарай с дощатыми дверями, щели между которыми так удобно велики, чтобы просматривать округу, скрывшись внутри. Братья прячутся в промерзлой сухости и пыли, не говоря ни слова друг другу, объяснившись парой знаков. Ни один из них не замечает, как силуэт в плаще с воротником у капюшона в углу сарая крадет несколько бликующих железом в свете лилового полумесяца инструментов, рассовывая их по щелям дыр в материи. Отсеки сарая трясутся и непозволительно гремят от вторжения юнцов, и Фили с Кили даже кажется, словно ближняя к младшему часть хлипкой конструкции чуть не разваливается на обломки, когда ее дощатая дверь открывается, но тут же мгновенно захлопывается, как только гномы затихают в трухлявой коробке. От трусцы по холоду детей принимается терзать чес соленой горечи, обжигающе стиснувшей стылым воздухом оба горла. Сквозь прорехи между досок в карий и серебряный взгляды пробивается слабый свет фонарей, и это детей несказанно радует. Они улыбаются друг другу в тесном пыльном мраке, решая, что тут их никому не найти, и они отыскали, наконец, безопасное место. Внезапно слух братьев режет гул туго натянутой струны, поющей совсем рядом воздухом. Знакомый звук, заставляющий кожу каждого из гномов ощетиниться мурашками. Пытаясь дать себе и брату больше обзора, Фили дергает за доску перед глазами. – Кили, помоги приподнять. Только тихо! Ничего не вижу… – Льссс… Ай, Фили! Из-за тебя занозу поставил… Не поддается. И не трогай мою ногу, страшно же! – Я и не… трогаю? Еле различимое дыхание оседает около Кили и пот леденящими струями пробегает от шеи к спине младшего. Братья цепенеют. Нечто, проявившееся рядом с гномами внутри деревянной коробки, кладет руку на заевшую в двери сарая доску и с пробивающим до дрожи скрипом помогает детским рукам сдвинуть ее вниз. На этот раз братья не выдерживают – горлопанящий неистовый ор разносится по округе моментально, вновь пробуждая живность внутри поселка лаять и кудахтать, а вой на окраине леса заинтересованно разразиться ответным плачем. Гномы задерживают изнуренные от криков дыхания, и несутся во весь опор, не разбирая пути, завидев ползущую за ними по широкой алее темень. На главную брусчатую дорогу, вот куда она вытесняет их, ускоряя шаг под полами черной материи плаща. И ничего уже не остается, как бежать от родного дома, к злополучным воротам. Рыночная площадь Кряхтящего Взгорка разбивает главную дорогу в середине поселка надвое. Окруженная агатовыми стержнями, торчащими из тверди необработанными массивами пород, на которые все еще накинуты опущенные подолы платьев палаток, она разделяет бегущих детей. Кили по левой, Фили по правой, братья оббегают холм по сторонам, и под их ногами, будто бы нарочно, брусчатка заходится вибрацией. Агатовые и аметистовые жеоды принимаются кряхтеть и сопеть на ночь глядя, выталкивая свои острые крапчатые носы и уши из плодородной земли еще выше, на радость спящим шахтерам и торговцам, окрашивая небо в лиловые тона. Встретившись в конце площади и преодолев еще немного пути, проделанного в впопыхах и тревоге, теперь короткой пробежкой по прямой через поселение Синих Гор, Кили с ужасом окликает брата: – Фили! Нет! Остановись!!! Фили! – младший, трясясь и почти плача, запускает руку в карман. За его спиной пара фонарей словно ждут кого-то, или чего-то, слабо мигая. Что-то приводит в бешенство сторожевых собак у главных ворот совсем близко, и те разражаются отдаляющимся наскоро лаем, подгоняемые настороженным голосами гномов, убегающих вместе с животными влево. Дрожа губами и все же роняя на щеки жидкое серебро, младший резко останавливается на бегу, вперив ошеломленный взгляд в землю. Рука Кили выныривает из кармана и на грязной ладони показывается камень. Тот самый камень.