Эхо Пещеры Ветров

«… Кошмары рассыплются в звезды на небе, Яви пыль по воде раздует сна ветер. Придайте мне стойкости помнить о главном. Врастайте в меня, прошу, древние камни! …». – О? Что? Нет-нет-нет! Ты не выкинул его?! – Фили в мгновение ока загорается гневом и паникой, подпрыгнув на каменной кладке под ногами и сжав пальцы в кулаках. – Я выкинул! Нет. Фили!!! Я точно кинул в него, помнишь? Окно ведь разбилось… – Но… – ревя сквозь зубы, старшему приходится сменить гнев на милость, реагируя на мольбы брата, ведь злобе внутри оказывается не с кем сражаться. – Что нам делать, Фили? Бесконечный миг леденеет в тумане ночи. – То, что решили раньше… – Фили озирается и в свинце досадливых мыслей разбирает понимание того, что в панике они с братом добежали почти до ворот. И осталась только одна преграда. – Бросим его у входа в пещеру. И все. Только надо, чтобы оно отстало от нас хоть немного. Пройдем через сторожку охраны. Она должна задержать это… – Фили не находит слов, чтобы назвать страх в сердце и в тумане вокруг по имени. Ведь он ему даже и не знаком. И может быть, лучше не знать его имя. – Сюда. Дети по-тихому прокрадываются к двери сторожки охранников, врезанной в известняковую изгородь, окружающую основной выход и вход в поселение. Детские ладони с трудом дотягиваются до ручки двери, отделяющей сейчас детей от ворот. Но та настойчиво не поддается, оказавшись запертой. – Надо прошмыгнуть через стражу, пока их нет, остальное они сделают за нас… Только как… – Это странно. Так тихо. Никого? Куда они все делись? – Не все ли равно, Кили? Тихо – значит стража ушла. – Ну… Может, пролезем вон там, – колеблющийся, словно на ветру, палец Кили указывает на проем для собак и кошек внизу двери. – Оно-то не сдюжит. Большое слишком. Так отстанет. Только… вдруг там все же есть собаки или кто из охраны? – Подсади меня, я посмотрю в окно двери. Кили нехотя осматривается по сторонам, но вдруг выхватывает в темноте у дома напротив картину того, как болтавшая ранее сама с собой в ночи сова ловит незадачливую крысу у ступеней одного из домов и уносит по направлению к лесу. Скорее это придавливает младшего к земле и отнимает последнее желание сопротивляться Фили, а вовсе не грязные подошвы старшего, растаптывающие замерзшие ладони, а следом и хрупкие плечи. – Никого нет, лезем. Протиснувшись внутрь, дети мимолетно мешкают в полутьме, выискивая дверь наружу. Кованные металлом шаги внезапно приближаются к двери. Нечто озлобленно вдалбливается неимоверным весом в тонкое дерево, силясь превозмочь защелку замка. Братья вздрагивают от неожиданности и подаются назад, когда части косяка разламываются в щепки. Еще один удар неумолимый жестокой силы. И винтоподобную рукоять запирающего механизма в дереве вдруг будто хватает невидимая длань. Она давит и выгибает металлические контуры ручки, лихорадочно раскачивая ее из стороны в сторону, вверх и вниз, и, обретя в гневе полную силу, разбирает ее на глазах у детей до вороха составных деталей. Закружившись в пыльном темном воздухе, части замка, на миг замерев, сдавливаются напоследок незримой хваткой и разлетаются по всему помещению болезненным звоном, а стекло окна в двери усеивается трещинами при новом порыве удара с улицы. Заходясь от оторопи, дети, подумав об одном и том же, вдвоем хватают балку охранного засова и в последний момент набрасывают ту на пару крюков по краям двери. Удар. Еще удар. Безжалостная мощь рвется внутрь, сокрушая древесину преграды еще и еще, осыпая пол белесыми древесными иглами. Неожиданно сокрушительные выпады прекращаются. Братья выхватывают откуда-то далеко голоса и собачий лай. – Охранники на обходе? Да? Фи… Резким движением тень пробивает толстое стекло фигурного оконца, обдавая гномов дождем из острых осколков, и нервозно содрогаясь, начинает в спешке обшаривать дверь внутри. Руке, под материей рукава рвущегося о куски торчащего стекла, почти сразу удается нащупать балку мешающегося попасть внутрь засова. Немая воля за искореженной преградой дергает за кусок массивной деревяшки, и та мгновенно предает детей, подаваясь вверх и снимаясь с крюков. Гномы пускаются во весь опор и пригнувшись проскальзывают под столом, находя по свету полумесяца в темноте спасительный выход из нежданного тупика. Вслед за ними отброшенная в жестокой ярости балка откидывает в их сторону чашки, блюдца и тарелки, оставленные охранниками после позднего ужина. Фарфор врезается в низ кирпичной кладки стены у лестницы на улицу, рассыпаясь будто снежинками, что подскакивают от силы удара, влетая детям в лица. Белоснежные осколки застревают во вьющихся волосах и косах, царапают щеки и детские ладони, поднятые на защиту. Забираясь на красный камень, последнее, что дети видят позади, как кожа на руке под рукавом цепляется за острия торчащего стекла. Резиновой перчаткой она сползает с настоящей кисти и повисает на колких лезвиях разбитого окна. Уродливая черными бороздами, блестящая в темноте искрами отраженного света кисть забирает с собой искусственную кожу, снимая ее с прорехи в изломанной двери, и на миг затихает за дверью. Миг, спрятавшись за изломанной преградой, не подает и звука. Тишина убаюкивает мрак. Заскрипев половицами, железные ступни выдают себя наконец, и тьма медленно открывает осевшую дверь. Подгоняемые задвигавшимся за ними ожившим страхом, Фили и Кили, взявшись за руки, прыгают с высокого парапета и перед их взглядами предстают долгожданные монолиты ворот поселения Синих Гор. Маленькие силуэты подбегают к тянущимся к полумесяцу гигантам створ, оплетаемых мозаикой фиолетового, искрящегося в ночи аметиста. Кили запрыгивает на уступ у стены справа, а Фили, преодолевая прыжками деревянные лесенки, поднимается на него слева. Каждая пара детских рук хватает и дергает до упора за свой рычаг, и вместе они отпирают ворота, освободив, на время натяжения чугунной пружины, червяки валов. Едва не свалившись с уступа обратно наземь, старший слегка задевает широкие вилы у стены, прыгая вниз к замешкавшемуся от этого младшему, который падением в траву роняет что-то из кармана. Гномов застает врасплох и пугает вернувшаяся птица, неожиданно сидящая на вилах, прижимающая их весом к аметистовой стене и зорко следящая за Фили. Это заставляет старшего поперхнуться кислой от спертого дыхания слюной и словами: – Что… там… мелкий? – светловолосый приземляется в грязь дороги, обдавая младшего на траве около густыми брызгами, не понимая чем помочь тому и мешкая предупредить о крылатой угрозе. – Камень выпал… Громоздкие ворота толщиной с ладонь взрослого гнома взрокотав толкаются, лениво распахиваясь наружу на долю минуты, пока рычаги, отсчитывая мгновения по зубцам шестерней, возвращаются в исходное положение. – Быстрее… оно уже… Он нас… Птица!!! Фили вцепляется в запястье Кили и тянет брата за собой по мягкой поросли, лишь только массивы створ толкаются в обратную сторону, вновь силясь преградить дорогу к свободе. Братья, кряхтя, роняя и сопротивляясь друг другу, преодолевают сужающуюся в неумолимых тисках границу ворот. За ними в замерзшей дымке тумана вырисовывается черный плащ и высокий воротник у капюшона, который приминается к левому плечу длинными ногами алоклювой золотокрылой бестии. – Взял! – измызганная в зеленом и коричневом рука Кили соприкасается с еще гуще испачканными ладонями Фили. Леденящая сердца фигура скрывается за воротами, оставаясь за грохнувшими друг о друга поверхностями створ, когда камень оказывается сдавленным грязными руками обоих детей. Синяя молния, сменяя темень середины ночи сизым заревом на горизонте, слепит сознания гномов. Ворота. Закрыты. От подступающей к горлу обиды слезы наворачиваются на глаза, перед которыми детские руки опять хватаются за рычаг. Взгляд поворачивается вправо и следит за тем, как напротив подбегает к лестнице и залезает на уступы стены Фили, также опадая на рычаг телом рядом с огромными стальными петлями. От суматохи старший задевает широкие вилы, одиноко стоящие у стены, с насаженной на них от уборки листвой, и те, медля, начинают падать, чиркая о выпуклые зерна мозаики аметиста. Ворота изнуренно скрипят, трелью бранясь на сумерки и вызывая свист в ушах каждой долей движения. Оно проявляется поодаль, развивая проседь мглы плащом, направляясь уверенным шагом навстречу. Взгляд отводится от ужаса в темноте, устремляясь к земле в прыжке ниц, и почти врезается в миниатюрные колени Кили, а одна из его детских рук ловит выпавший из кармана камень. Ноги дрожат, но все равно несут их обладателя вперед, за ворота. Выбежав наружу, детский взгляд озирается и ищет Фили, находя того падающим прыжком в месиво грязи и с хрустом подворачивающим ногу. Рухнувшие сверху, догнавшие старшего, потревоженные вилы ставят на его вспотевшем лбу широкую красную отметину, что, кажется, тут же начинает расти в припухлость шишки. – Фили! – голос младшего звучит как-то по-особенному. Крик вырывается, словно не изо рта ребенка, но из мыслей, искажаясь и делаясь почему-то неприятнее. Препятствие ударом, пробуждающим в сознании неконтролируемую злобу, преграждает вдруг путь, и взгляд оборачивается к источнику боли и ненависти. Детская рука с камнем силится ухватить оказавшегося перед ней человека в крапчато-зеленом за запястье в попытке удержаться от падения, а тот нагибается с целью ее поймать. Но невесомость потери равновесия уже не остановить, и мужские пальцы успевают только вынуть твердое из детской ладони. Черное небо сокрушительно бьется в затылок, а седые облака беспощадно вдавливаются в виски. Боль нестерпима и… Синяя молния горизонтально рассекает мир перед глазами, меняя картину видимого. Взгляд смотрит на то, как голову Кили давит толстыми створами, едва он, отшатываясь от смотрящего, падает на спину. За одинокое мгновение перед смертью ребенок не успевает даже повернуть темноволосой головы. Безразличная твердость камня и металла сплющивает гремящий дробящимися костями череп, скашивая черты милого лица в омертвевшую маску агонии, выдавливая карие глаза из орбит сквозь брызги крови, также выстреливающей из ноздрей, рта и трещины, расходящейся по розовому сырому лбу. Мимолетно взгляду мерещится фигура в плаще поодаль, останавливающаяся в темноте при виде происходящего в воротах. На плечо ее оседает огромная неразличимая очертаниями птица, как только створы останавливаются захлопываться, найдя препятствие меж собой. В достаточно широкой щели затихших створ взгляд, проморгавшись, теряет смутный образ во мраке и, разглядывая детское тело, находит недалеко от него Фили, которого обступают двое людей. Одетые в зеленое, те подхватывают хромающего на одной ноге старшего под руки, побледневшего от увиденной собственными глазами картины. С серебряных глаз срываются прозрачные капли, расчерчивая грязные щеки причудливым узором. Зверея от ужаса и ярости, он вырывается из человеческих объятий, неуклюже на бегу оборачиваясь к лежащему неподвижно брату. Сломанная лодыжка подводит Фили. Ребенок спотыкается и теряет равновесие. Сброшенные им ранее с лестницы перевернутые вверх кольями вилы гулко всаживаются в лицо старшего. Детские пальцы обгоняют одну секунду. Вторую. Третью. Но так и не настигают источник боли и слепоты, чуть проползая по мокрой траве и замирая у плеч. Двое человек за воротами задумчиво смотрят на обладателя взгляда, переводят глаза от одного ребенка ко второму и обратно, сипло дыша колким льдом тумана в воздухе. Незаметная им тень с птицей на плече высовывается из темени вновь, опускает голову к груди, но тут же испаряется в сырой мгле темноты. Изо рта одного из людей у ворот исторгается облако пара: – Ты зачем его толкнул? – Случайно, – лукаво отвечая, ложь голоса раздается из закупоренных в сознании смотрящего мыслей и будто нарочно обдает глаза и лицо жгущимся жаром. – Заберем трупы с собой. Нам за них отвалят как за живых. Им тела тоже нужны. Взгляд одобряюще опускается к земле, и перед ним раскрывается мужская ладонь с овалом рунного камня посередине. Голос человека хмыкает где-то глубоко внутри, и ладонь подбрасывает игрушку, отнятую у ребенка, которую тут же ловят юркие пальцы и швыряют в детское тело между створами ворот. На мгновение все пожирает тьма. Но новая синяя молния рассеивает ее в одночасье. Острый продолговатый клюв прочно зажимает камень прямо перед взглядом, выхватывающим расширяющуюся по краям картину мира – тень в плаще с капюшоном молниеносно оббегает у ворот первого, второго и затем третьего из людей, стоящего у тела Кили, в крапчато-зеленых одеждах. Глухо вскрикивая и хватаясь за горла, все они падают замертво и скрываются в пелене тумана. В уши вворачиваются хлопки крыльев и взгляд, алым клювом перед собой держащий камень, стремительно поднимается над землей. Обрамленные фиолетовым искрящимся аметистом и масленым агатом домики, дороги и черты поселения Синих Гор становятся все меньше и меньше, а фигура в темноте подхватывает силуэты детей, сбрасывая плащ, обнажая рослую и худощавую натуру. Ночь становится удивительно свежа и прекрасна. Звезды занимаются блестеть на черепицах крыш, а полумесяц догоняет сутулую тень, прыгая косым отражением от одной бездны окна до другой. Белый туман, словно рекой из бессчетных русел, течет у ног вора смерти, обволакивая пустые улицы, осунувшиеся коробки домов и застывшие деревья. Багрец зари пробивается на горизонте. Нечто немо бежит по земле, прижав к груди безжизненные тела, бесшумно прыгает с брусчатки главной дороги на крышу сторожки охраны, спеша вперед, высоко толкаясь от крыши к крыше. Наконец, оно взмывает в полет тонкой чертой гнутого силуэта, поддерживаемая темной тучей у спины, вьющейся пыльцой серого дождя над покатыми крышами в бледном свете расколотой луны. Знакомый дом все ближе. Вот окно и два дуба у ароматного палисадника. Летящая на серой дымке у спины фигура проплывает по неровной глади из звезд в луже, где еще видны детские следы. Взгляд, с клювом перед собой, срывается к ней и пикирует, приближаясь к спущенной из окна изорванной и связанной в веревку материи штор. Нечто, прямо под ней, сев на корточки, осторожно кладет бездыханные тела на холодную твердь у рунописи на стене, не поворачивая головы, протягивая темную в полумраке руку к приблизившемуся почти вплотную взгляду. Красный клюв разжимается, роняя камень в блестящую во тьме тоненькими черточками света ладонь. Еще одна синяя молния продольно полосует образ мира. Обгоревшие руки, покрытые пунцовой коркой, отсвечивающие из непроглядно черного во взгляд золотым светом, ощупывают каждого из детей, раз за разом останавливаясь у сердец. Взгляд пригибается к маленьким тельцам, голова ухом падает на левую часть груди сначала Кили, потом опадает к напрочь разорванной младшим слева рубашке Фили. Тишина ужасом оглушает сознание смотрящего, секирой слабости разрубая ощущаемое тело от шеи к паху и подкашивая ноги. Колени вонзаются чем-то у мышц в траву. Уголь пальцев, медля, касается детских лбов, боязно притрагивается к рваным бороздам ран на висках и щеках, опускает веки светловолосого гнома на выколотое серебро глаз и накрывает темными слипшимися в алом волосами остекленевшие очи Кили, выдавленные из орбит. Грязные и посиневшие ладошки подымаются с травы шершавыми руками, что, оторопело стряхивая с них насекомых, растирают нежную, но ледяную уже кожу, поднося ее к огрубелым губам под взглядом. Дыхание внутри учащается, отдаваясь дрожью в борозды пальцев. Откидывая детские руки, те хватают одежды на груди детей, грубо сжимая материю, и жилистые во тьме руки принимаются трясти мертвых, тянуть от себя и на себя, бить о землю, будто в попытке разбудить. Но изуродованные лица недвижимы. Только кровь, стекая с онемевших лиц, пачкает увядающую траву августа, покрывшуюся мурашками росы. Пар от жаркого немо стенающего дыхания въедается в глаза взгляда, вызывая размывающую видимое влагу. Уродливые кулаки отпускают одежды братьев. Тьма воцаряется где-то внутри сознания и всюду вне его, шепчется со сверчками позади, играется с холодом свистящего ветра, скрипит незакрытой чугунной калиткой и стрекочет в дупле одного из дубов поодаль. Падающая оземь у подвернутой ноги Фили, взгляд приковывает к себе распускающаяся углем пальцев рука. Камень. Камень содрогается в ладони и ярко озаряется сиянием, безмерно сильнее обычного. И дрожь переходит в руку. Пальцы, темные как смоль, скрючиваются и ломаются. Ладонь покрывается широкими разрастающимися миг от мига трещинами, и блеск отсветов золота на ней тускнеет, оборачиваясь пылью. Слабый порыв ночного бриза сдувает ее на тела детей, и те вдруг тоже занимаются дрожью. Красный клюв птицы, вмешиваясь в истерию дрожи, робко забирает камень из разламывающейся плотью ладони. Синяя вспышка передает мир очередному другому взгляду. Заря перед клювом во взгляде тает в ночь, опуская небеса во мрак, в котором тонет подножие Синих Гор. Фигура с вмятиной шрама на правой лопатке, опавшая на колени около неподвижных детских тел, ощупывающая их и медленно поглаживающая, стремительно уменьшается, отдаляясь. Фонарь за ее спиной, чуть помигав, загорается, нанизываясь недостающей бусиной пламени на невидимую нить паутины гирлянды, освещающей серую темень. Дым печей, обжигаясь о разноцветные диски, порождая ломаные тени привидений, всасывается обратно в трубы, уходя к вспыхивающему сиянию в окнах. Туман отступает от возвращающихся сумерек полночи, ползет вспять по тропкам и улицам, четче обнажая контуры поселка, пятясь белесыми гусеницами под кроны деревьев вечернего леса, на которые надевается желто-зеленая листва. Словно по волшебству, биение сердец братьев оживает гомоном детских голосов в камне, эхом резонируя и пугая птицу. – Кили? – Фили! Сипло заскрипев, кусок породы подергивается сосудами трещин по гаснущим рунам и ломается, разлетаясь на крохотные части. Алое длинного клюва расходится, отпуская каменную крошку падать в ночь. Все меркнет во тьме.