Эхо Пещеры Ветров

«Когда ночь придет И во мрак спрячет твердь, И луны лишь одной будет свет. Я не стану бояться, … я не стану бояться, Пока ты остаешься со мной. Друг мой, друг мой! Останься… … со мной. Останься… … со мной. Останься… … останься со мной, останься со мной». © Худ. перевод «Ben E. King – Stand By Me». – Ты еще встал как вкопанный! – заметно подустав и вспотев спинами, братья, собравшись с силами, завязывают очередную беседу, отгоняя тени ночи. – А чего ты думал, Фили? Когда ворота открылись только вот, еще до леса не добежали, я увидел вдруг, как мою голову… Полумесяц над очертаниями детей, свободный от оков руды Синих Гор, принимается сиять, наконец, бледным светом, вылепляя из глины тьмы лесной чащи причудливые силуэты и образы. – …а я наткнулся лицом на вилы? Я тебе говорил уже… Это камень все!!! Это он пробуждает кошмары. Еще когда уснуть пытались, понятно стало… И оно этим пользуется… – не подавая виду, Фили отчетливо ощущает вдруг то, как на сердце внезапно наваливается груз, который никогда еще не был так тяжел до этого момента, до момента видения жуткой смерти гнома, идущего рядом. – Чуть не попались… Там ведь были трое людей в зеленом, в последнем сне, помнишь? – плотные заросли опушки неожиданно приносят собою тепло, не пропуская сквозняки и сырость, но седой туман все так же ерзает по корням и земле едкой патокой потустороннего. – И птица… И… Я будто видел все твоими глазами, Кили: себя, людей, ее. Даже это… в плаще. А потом стал птицей… Бред… Как можно такое придумать? Пусть люди и были, но только в кошмаре. Я видел, кажется, кого-то из них из окна ночью, а потом на дороге… Может… камень берет то, что попалось на глаза когда-либо и делает из этого жуткие страшилки? Чтобы взаправду похоже было? Старясь не шуметь, братья решают идти к пещере в обход дороги, по которой недавно только приехали от нее, через лес. Но сухие ветки и облетевшая листва столь настойчиво лезут в лицо и под ноги, что вызывают у детей недюжинное раздражение и беспокойство. – Странно все это. Причем здесь они? И зачем оно нас пугает? Понесло обратно к дому, мертвых… Хотело как фонарщика слопать? – Хочет чтобы мы сделали какую-нить глупость… Вернулись домой? Или… Не знаю. Оставим камень у пещеры и дело с концом. Но… – груз на сердце. Груз, сжимающий все естество старшего безжизненной тревогой, уже заставляет Фили бороться с собой новым планом действий. – Оно ведь знает теперь, где мы живем. И наши имена! – Кили почти вскрикивает от озвученных мыслей, останавливая брата. – Оно снова может… – Никаких «снова»! Это просто кошмары, Кили. Ничего из этого не было. И не будет,.. – ...надеюсь, – последнее слово братья бубнят вместе, напуганно озираясь в темноте. – Но, – груз ответственности наконец-то заставляет старшего обронить слова, реакция на которые им уже предопределена, – мы должны разделиться. – Что?!! – Кили натурально кричит, пусть и спадая возгласом в шепот, но все равно пугая птиц над собой, тихо защебетавших в укоризне. – Я все решил. Выбора нет. Так у нас больше шансов. Оно не сможет выследить двоих, понимаешь? Ты оставишь камень у пещеры, а я отвлеку это… и… может, дядя… он ведь все на свете знает! – Да у тебя даже плана нет! – Это и есть план. Я все решил. – Фили, ну не надо, прошу. Оно там… Ты ведь… Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!!! Останься со мной!!! На мгновение во мраке леса затвердевает тишина, и кажется, даже туман останавливается течением в ребрах папоротника, искушенный подслушать и подглядеть за братской ссорой. Заплаканный взгляд Кили умоляюще сверлит брата, а руки младшего занимаются дрожать, сжатые в кулачках. Но старший остается непреклонен, придавленный к земле весом ответственности и оледеневший бледным лицом. – Ладно! Как хочешь. Ты сам, значит? И я тогда сам. Делай, что надумал. Иди. А я пойду за тобой, – вмиг выражение лица Кили меняется с растерянного и болезненного в напряженное и решительное. Злоба внутри одолевает его, и, стирая слезы со щек, он громко всасывает в нос проистекающие на верхнюю губу сопли, складывая трясущиеся хрупкие кисти на груди. – Ну и дурак! – Фили в ответ на злобу также отвечает злобой, сбрасывая с плеч в листву тяжелый ранец и выдыхая посильно взвешенное оскорбление. – Сам дурак!!! Дети поворачиваются друг к другу спинами, внезапно совсем позабыв об ужасе, оставшемся с полчаса назад за воротами поселения Синих Гор и, может быть, поджидающем совсем рядом в тесной темени. Эмоции еще несколько минут бушуют в родных друг другу душах, не нарушая покой сумерек, что рассекается сквозь деревья серебристыми лезвиями лунного сияния. – Фили… Останься со мной… Пожалуйста. Останешься? Я не дойду один… без… – Кили! Старший сдерживает слезы через силу, подбежав к вновь заекавшему от плача брату, и сдавливает его, как может крепче, в объятиях. – Мне так страшно, Кили. Вовсе не за себя… Я бы… – Я… знаю. Мне ведь… тоже… не за… себя. А ты… – детям становится немного легче друг от друга, от тепла родных тел, от привычного запаха волос, от знакомых интонаций голосов, завибрировавших в каждой детской груди, – …хотел уйти. – Я останусь с тобой, Кили. – А я с тобой… Фили. И даже не вздумай… – сильный удар кулаков младшего по спине старшего возвращает на невыспанное лицо Фили улыбку с ямочками на щеках, – … меня обмануть. Я тебя не отпущу. Никуда. – Да ты уже на ходу спишь, мелкий… – Нет. Идем, – громко шмыгая носом и убирая мокрую от пота челку с глаз, Кили вновь делает уставший взмах рукой в сторону Фили. – Стой, это глупо. Оно… Дождемся дня? Устроим привал. Пока все спокойно. – Прямо тут? На земле? Оно найдет нас! – А что ты предлагаешь? Так же скинув со спины мешок, Кили обеими руками утопает в нем и достает совсем позабытые старшим балочные краны. – Ну и кто тут мелкий? – с сонливым задором слова и жесты Кили в темноте указывают Фили на липу, огромным стволом высящуюся на небольшом пригорке среди клоков тумана. – Они такие тяжелые! От самой повозки все думал, когда уже от них избавлюсь… Ты мне их как нарочно подсунул, чтобы посмеяться потом… – Это не навсегда. Завтра ты их снова потащишь. А то дядя задаст потом, – за подтрунивающим над братом тоном Фили неумело, но все же скрывает ужалившую его совесть мысль о том, что лучше бы тогда из повозки он взял веревку. И груз ответственности за младшего еще раз дает о себе знать рассеянной слабостью где-то в груди. – Ха-ха! Подсадив Кили на нижнюю ветку, Фили забирается не без помощи рук брата на достаточную высоту, чтобы не оказаться замеченным и самому быть в дозоре за младшим. Чугунные тиски наглухо прижимают распашонки и штаны братьев к толстым веткам. Хват металла до того силен, что даже попытавшись свалиться со своего сладко пахнущего липкими листьями ложа, Кили, на подстраховке Фили, толком и не сдвигается с места. – Фили, поедим, как проснемся? – Угу. Спи. – А я еще одну песню придумааал… – кареглазый громко зевает, будто глухо распевая последние звуки финального слова и напрочь теряя чувство тревоги о том, что, кажется, уже не тяготит карман и мысли. – Опять ужастик? – Нет. Слушай… Беззаботные сновидения наваливаются веками на глаза Фили, но серебро света из них словно продолжает искриться, опав на золотисто-рыжую листву. Теплый ветерок подхватывает ее, срывает нежно с ветвей, кружит вокруг белоснежной в краске полумесяца коры необхватного ствола и тянет вверх.

«Мой брат, глаза закрой, Сны полети встретить. Мы парить сможем вместе Птицами в звездном небе, ОуУоу… … только глаза закрой И… останься со мной».

Как будто окаменевшие сердца, нежными касаниями осени листья липы карабкаются все выше и выше по ароматному смолой древу, переворачиваясь и вертясь шепотом в ночном вальсе, щекоча в полете высохшие от слез порозовевшие щеки засыпающего Кили. Карие глаза закрываются, смотря в светлеющее звездное небо, где от приближающегося за горизонтом зарева зеленеют огни созвездий и воспламеняется хоровод листвы. Почти как дома.

«За окном вечерком, Мы звездами в небе Спрячемся в сонном лете, Падая как кометы… ОуУоу… …в камни сердец, где вновь Ты остался со мной».

Сплетаясь в ленты, листва еще недолго танцует у ветвей и по стволу с ветром, и тот поднимает ее строптивую на самую высь липы. Невидимо замирая у верхушки, призрачная стихия исчезает, и косы листьев разлетаются прочь, рассекаясь задорным шелестом о золотые крылья красноклювой птицы, чей дрожащий чернотой смоли взор за закрытыми темными веками пристально обращен на заснувших детей.