Эхо Пещеры Ветров

«… Словно вас, пусть меня сточит время-река, А на коже – рисунком мгновений века Останутся жить со мной долгие годы, Где я существую без смысла природы. …». Сделав несколько часов назад привал, дети утолили голод, проснувшись и спустившись с широкостволой липы, опасаясь каждого шороха и не издавая по возможности ни звука. Хотя Кили не назвал бы это сном и завтраком – устало зевая во весь рот, он уже снова ощущал голод. Да и чугун кранов растянул ткань на его плечах так, что та обвисла, вновь отсырев от пота. Солнце заалело высоко в небе, встречая полдень, пусть и скрываясь периодами за синяками туч. – Тебе не интересно, Фили, откуда оно такое? – до этого подобные разговоры приносили покой, и оба брата, понимая друг друга, не оставляют надежды, что и сейчас принесут. – Думаешь, Кили, если узнаешь это, то станет интересней бегать? От… этого… Я бы хотел узнать, что оно такое, для начала. Что за камень… – старший подкидывает опавший на ягодицы рюкзак, пальцами пробравшись под лямки, врезавшиеся в плечи, и раздраженно подтягивает ими поклажу выше на спину для удобства. – Да, ты прав. Когда ничего не знаешь о чем-то, то даже как-то интересней становится с этим дело иметь. – И страшней, – голубые глаза светловолосого гнома наблюдают за братом, когда тот внезапно движениями всего тела озаряется идеей, вытаскивая из кармана черный кусок руды. – Может, выбросим его прямо здесь? Мы ведь уже далеко от дома. Полпути проделали… – Нет! А если оно не найдет камень здесь? Куда оно направится его искать? – кареглазый гном громко вздыхает и опускает взгляд, убирая причину всех бед обратно в карман. – Одно радует – кажется, оно отстало от нас на выходе из Синих Гор. Ладно, идем к пеще… Треск веток и щебет листвы перебивает младшего на последнем слове, приводя обоих гномов в оцепенение испуга. Мрак перед ними расширяется, разрастаясь будто по всей чаще, окружая детей многочисленными тенями, выползающими из-за деревьев. – Так-так-так, что тут у нас, – из-за пышной растительности августа выныривают пятеро людей, одетых в серо-зеленые лохмотья грязных материй, которые явно специально сшиты затруднять поиск своих обладателей в густоте леса. Дети узнают оттенки одежд перед собой, пускай это и не люди из сна и с улиц прошлой ночи, но совпадение от того пробивает до дрожи не меньше. – Гномья зеленая поросль! – Заблудились, детвора? Лови их, ребята! Братья не успевают даже толком среагировать, не делая поначалу ни единого движения, когда высокорослые дурно пахнущие фигуры обступают их и хватают за воротники, словно тряпичных кукол. Фили, взбудораженный цепкой хваткой за шкирку, все-таки силится выхватить меч дяди, хватаясь за рукоять, торчащую из дырки у поясницы. Но та лишь рвет острием дно мешка и старший роняет лезвие, которое, ловко подбросив мыском сапога, подхватывает один из людей. – Отдай! Он не твой! – крик Фили немало раззадоривает человека, и тот цокает языком, пряча искусное в резьбе и закалке оружие за пояс и ехидно улыбаясь гному. – Посмотрите на их одежды! Толстобрюхие бородачи-скупердяи много золота выложат за своих поросят. Даю голову на отсечение!!! – вся свора разражается грязным хохотом, заглушая отчаянные крики детей. – Отпустите! – двое из людей затягивают на запястьях братьев режущую детскую кожу бечевку, сняв, обыскав и отбрасывая каждый из их заплечных мешков в стога осенней позолоты листвы. – Кили… К каждой из связанных пар рук привязывается по короткому отрезку веревки, и, дергая за поводок, охотники потешаются над добычей, несколько раз роняя детей лицами к земле. – Молчать!!! Говорить будете не с нами. Мы мастера только по разделу добычи, а не по переговорам с ней, – еще один припадок смеха распугивает птиц на вершинах чащи, хотя братьям вдруг начинает мерещиться, что это вовсе не люди оказываются причиной страха живности на деревьях. – Ведем их в лагерь, там и разберемся… Немного свернув с направления, заданного ранее по воле непредвиденных обстоятельств, гномы замечают, как в лесу вокруг становится подозрительно тихо. Не проходит и четверти часа с того времени, как они попались в руки лесных разбойников в крапчато-зеленых одеждах, но сомнение внутри перерастает у детей в еще большую дрожь, усиливаясь с каждым новым хрустом веток. – Это… – …оно, Фили. – О чем вы там шепчетесь, птенчики? Братья замолкают, выхватив взглядами передвигающееся затемнение за деревьями. Холодный ветер бросает к их ногам клоки пожухлой травы и тем самым все же внушает храбрости облечь мысли в слова: – Лучше отпустите нас. – Иначе… пожалеете. – Правда? – человек, ставивший свою голову на спор, знаком останавливает остальных. – И кто же нас накажет? Может, ты? Сопливый кареглазый болтун. Куда вы собирались, интересно… Нам об этом так ничего и не было сказано. – Да плевать… Ты сам-то, хватит, может, трындеть? Иди проверь, что там за шум. Догонишь. Воцаряется оглушительная тишина, и, братья могли бы поклясться, даже деревья каменеют в молчаливом ужасе, как только говоривший про отсечение собственный головы утопает в кустарнике орешника. Гномы в окружении людей совершают с десяток шагов, дергаемые за поводки на запястьях. Неблизкий всхлип и цепной шорох заставляют Фили и Кили переглядеться, а людей, собравшихся перед ними и доставших оружие, насторожиться – этот шорох пугающе необычен. Ползущий не по земле, он стремительно летит по верхушкам деревьев, ломая ветви, и, под конец, приземляется у ног четверки людей. Все из них до единого, не дыша, столбенеют. Братья, как ни вытягивая шеи, не видят за зелено-крапчатыми штанинами ног, что упало так близко от них, но напряжения от тех, кто видит, хватает сполна накормить до отвала ужас внутри. – А вдруг, это все не просто так, Фили? – Что? Что там, я не вижу! – Я тоже не вижу, я не об этом. Я о том, что мы столкнулись с людьми? Пусть лучше они, чем дядя или… Четверка людей стремительно поворачивается к детям. На каждом из лиц – неописуемая гримаса страха, и это заставляет гномов тут же позабыть о сути затеянного разговора. – Что это? Что это такое? – все четверо срываются в бег, хватая каждого из гномов за шкирку, заплетаясь в дыхании и словах языками. Ужас наводняет сознание братьев, передаваясь паразитом от напуганных похитителей, но те быстро выдыхаются. Один из них, выбившись из сил, падает в одеяло мертвой листвы, корчась в кашле. – Вставай же, ну, до лагеря совсем близко! Что бы это ни было, мы успеем туда добраться, если поспешим, – человек пригибается, падая на колени в попытке помочь собрату отдышаться и прийти в сознание от увиденного. – Он… был… мне… как брат… а теперь… его голова… – приступ кашля и паники не прекращается, и это еще больше оглушает детей безымянной тревогой, одиноко поставленных на землю со связанными руками. От трепещущего в сердце беспокойства Кили достает из кармана штанов матовый камень. Цепляясь за веревки с мыслями развязать жгущие кожу узлы, он одновременно с братом сжимает его в тепле бутона детских ладоней. Два разума озаряет синяя молния чужого взгляда – нечто смотрит на них из лесной чащи, медленно переползая то влево, то вправо, наблюдает, оценивает двух маленьких гномов, их самих, схватившихся за руки и зажмуривших глаза, сжавших в ладонях что-то, что так манит наблюдателя силой, столь равной и родной ему. А вокруг детей вьются тенями четверо чудовищ со склизкими бликами света руками и ногами, сотканными как будто из сажи. И одно из них, с кривыми рогами на голове, подходит к братьям, кладет руки-коряги на плечи, и скрипучим гомоном возопит: – Ну? Что встали, сопляки? Задвигались, живо! Человеческие ладони, горячие и мягкие, падают на плечи братьев, выталкивая их из видения: – Ну? Что встали, сопляки? Задвигались, живо! Побледнев лицами, дети раскрывают глаза, карим и голубым взглядами устремляясь в гущу леса, откуда миг назад следили за собой сами из момента времени, который тогда еще не успел наступить, но нагнал их сейчас. – Да что это такое? Ты-то не боишься? Иди проверь! – четвертый переглядывается с третьим, и человек неуверенно прокрадывается по направлению взгляда детей. Остановившись у края деревьев, не входя в их плотные заросли, он осторожно приседает, что-то долго и внимательно рассматривая у самой земли во мраке папоротника. Тишина вдыхает в себя весь воздух. Ни единого звука. Повторяющийся пять раз, опадающий в тоне звон лезвий нарушает идиллию молчания. Человек у кустов вскрикивает, подавшись назад. Посередине спины пять из его позвонков будто удлиняются и рвут зеленную ткань золотым блеском. Что-то не дает ему упасть навзничь, а неимоверная сила и вовсе вталкивает тело в объятия желто-зеленой листвы конца лета. – Что там… Что там такое?! С вами был кто-то еще? – окаменевшие лицами дети, не в состоянии проронить ни слова, исходятся дрожью на губах. У них нет ответа на вопросы. Мужские руки вновь хватают их за воротники и люди бросаются наутек, перекрикиваясь друг с другом на бегу: – Что здесь происходит? – Мы вас предупреждали… – Кили пересиливает себя, бросая на ветер поздние и ненужные угрозы. Человек, тащащий его за шиворот, кажется, главный среди этой, теперь троицы, бросает на младшего гневный взгляд и кричит оставшимся: – Нужно выйти из леса… Выйти на открытое место… Там их… не сможет застать нас врасплох! Пройдем рядом… с Пещерой Ветров. Фили и Кили одаряют друг друга многозначительными взглядами. Все ясно без слов. Это шанс. Может быть, единственный. Высокорослая троица почти достигает границы леса, когда силуэт третьего, самого отстающего, хотя и бегущего налегке, теряется за деревьями. Только его дыхание выдает то, как он выбивается из последних сил, вновь закашлявшись на бегу. Бьющий по ушам ломкий хруст, падающее поодаль молодое тельце березы, бессвязные вопли сквозь кашель, грохот короткой драки и удаляющийся в небо крик – пот прошибает кожу не только спин, но и лбов, не только похитителей, но и пленных, которые ужасаются возможности также оказаться жертвами. Двое людей, с гномами наперевес под мышками, прорвав усыхающую изгородь листвы на границе леса, радостно смеясь, останавливаются в высокой траве. Она еще зеленая, не замечая ничего, в ней продолжают верещать кузнечики и жужжит беззаботная мошкара. Опущенные в зелень дети полностью скрываются за высокими дикими стеблями, что одичав, вымахали ростом с гномов. Да и оба человека, согнувшись от отдышки, также прячутся за ровным колосящимся частоколом осоки. – Что это у вас там? Камень? Гномы… Задумали… – похититель, корчась, сглатывает, захлебываясь от безумия ужаса и порожденного им смеха, – …справиться с нами этим? – Фили, оно там! – младший неловко вытягивает дрожащую руку вперед, показывая на то, как тень пробивает еще одну щель в осенней листве леса. Она, незаметная глазу, вонзается в густоту высокой травы, задвигавшись вершинами осоки к предпоследнему из людей. – А там пещера!!! – Бежим… – их оглушает очередной крик, ложащийся невидимым покрывалом на все края живого ковра осоки, тем заставляя душу из насекомых в нем замереть. Фили в последний раз различает голос того, кто отобрал у него меч Торина Дубощита. Те, кто кричат так, больше уже не произносят ни звука. Временный, но так необходимый братьям переполох дает возможность выбежать из травы на другой конец округлого ущелья. Детям на глаза попадается каменная тропа ко входу, который с этой стороны оказывается прямо под ними. Прыгая по точеным валунам лестницы, полные сил и надежд, они достигают злополучной цели, к которой младший, споткнувшись о последнюю ступень кладки, прикатывается кубарем. – Давай, – Фили громко чихает в подтверждение произносимых слов, – Оставим камень здесь и убегаем. – Хорошо… Эй! – Кили кричит во все горло, отряхиваясь от земли и травы: – Ты! Слышишь нас? Мы знаем, что ты тут! Мы принесли то, что взяли… и оставляем здесь... – С кем вы там болтаете, гномьи крысеныши? Значит, все-таки с подмогой были? Я с вами разберусь. И с ними. Вы мне за все… заплатите! – синхронно стиснув зубами губы, братья оторопело переглядываются, понимая, что последний из людей выследил и преследует их, уже спускаясь по каменной тропе вниз, и бежать некуда. Кроме… Карий и голубоглазый взгляды останавливаются на тьме входа в Пещеру Ветров. – Фили, так темно… Я ничего не вижу, как будто вновь… – сырой кислый воздух каменой плесени и мха щекочет нос и прижимается сладкой слюной к небу. Старые балки цепляются за одежды, кривой металл проржавевших шпал ставит подножки, а насыпь из гравия сыплется за воротники от слабейшего шороха. И кажется, даже слышен писк летучих мышей над головами. – Дай мне руку. И шепчи, нам нужно только переждать, пока… оно… и он… и… Пока не станет тихо, – старший нащупывает связанные руки младшего в колющей глаза темноте, в ладони в одной из которых все еще зажат рунный камень. – О! Слышишь? Где-то близко деревья скрипят. Это выход. Постоим тут немного и после пойдем на звук. Настает журчащая ручьем природы в скале тишина. Проходит несколько мгновений, но братьям мерещится, словно вечность-паучиха опутывает их паутиной и вот-вот напрочь перекроет дыхания. – Вот и в прятки поиграли. Все-таки это были мыши. Одна из них, не выдержав незнакомого голоса Кили, раздраженно вскрикивает и цепляется за светлые и темные волосы недолгим перелетом с одного угла тоннеля на другой. – Кили! Тсс… – занервничав от слов Кили и цепких когтей у лица, слегка вознегодовав, Фили мгновенно всасывает воздух ртом, дабы выпалить брату что-то оскорбительное на столь несвоевременную глупость. Но вновь ровно задышав, старший останавливает ненависть внутри, решая потянуть брата на опять зашуршавший в темноте звук, еще раз слегка прошипев тому гулкий знак молчать. Где-то спереди появляется и останавливается незнакомый звук, громко падая вниз и эхом удаляясь. Его сменяют шаги, раздающиеся позади. Змеясь справа за стеной, они перерастают в бег, окружая детей, и те как вкопанные застывают на месте. Грохот, смилостивившись, пропадает, удаляясь вправо, и братья решаются немо идти вперед, делая еще пару десятков шагов. Внезапно в темноте сиянием становится различима кладка камней. Братья осторожно подступаются к ней, пристально разглядывают, растирая глаза от попавшей в них тусклой магии света. Юркие пальцы связанных рук нащупывают контуры рун на блеклой поверхности. И будто почувствовав это, камень в ладони Кили начинает дрожать. – Фили! – Ой! – старший вздрагивает от неожиданного оклика своего имени, взвизгивая сам и нервно оборачиваясь к нарушителю тишины. Трудноразличимый в тесной духоте тьмы силуэт Кили опасливо подносит мечущийся по ладони комок руды к сиянию стены. Массив прямоугольных валунов вздрагивает, оживая. Словно змеей, скрутившейся в кольцо, камни, кряхтя и рыча, прокручиваясь и толкаясь, принимаются двигаться от центра к краям проема в стене тоннеля, прижимаясь друг к другу, даже когда под первым из них, похожим на голову змеи, ползущей задом наперед, не остается ничего кроме яркой желтизны света. Детским взглядам удается различить первые отблески дневного освещения во мраке. Последняя часть живой кладки забивается в желоб стены. Глаза гномов заливает желтое марево, и резкий теплый воздух перехватывает дыхание. Приторный и душный запах оседает першением в горле. – Фили! Огромный круглый зал золотистой цветом пещеры раскидывается перед взорами братьев. Стены его, пол и потолок мерцают грубо обработанным камнем, из которого всюду пробиваются, торчат и свисают гигантские сталактиты, ярко освещающие разноцветным светом широкое чрево пещеры. Едкими оттенками остроконечные камни серебрятся в живом освещении, также льющемся и из нескольких дыр по углам. Кили, прячась за брата, вручает его ладоням камень, обращая внимание старшего на центр пещеры. Фигура в черном плаще, с капюшоном у воротника, стоя рядом с самой большой из прозрачных красот зала, вальяжно поднимает руки, приглашая детей к себе. Братья медлят, дрожа и уже совсем не сопротивляясь страху, бешено колотящемуся в юных сердцах и принявшему реальный облик. Наконец, Кили толкает Фили, хотят тот и сам почти решается сделать первые движения. Шаг, еще, другой. Оба гнома замечают детали вокруг, пугающие намного сильнее прежнего и уговаривающие детей еще больше оставить всякое движение. Окровавленный стол рядом с ними у входа с чем-то мертвым, разделанным на нем, и золотокрылой птицей, лакомящейся алым мясом, первым приковывает к себе растерянные взгляды. Но вскоре он оборачивается сущим пустяком, когда почти в каждом из сталактитов, сверху, снизу и по бокам, в застывших зелено-желтых пирамидальных камнях взглядами братьев пчелами в меду обнаруживаются десятки нагих гномов и людей. У кого-то из заключенных в каменных янтарях срезана нижняя часть лица, кому-то не хватает руки, или ноги, или пары пальцев, и любая из отсутствующих частей тела заменена простецкими диковинными деталями из спаянных изъеденных будто кислотой кусков металла. Один из гномов даже оказывается знаком детям – пропавший недавно кузнец с больной ногой лежит в одном из сталактитов, торчащих из стены, улыбаясь в жутком смирении. И раненая конечность его блестит серебром, отлитая теперь наполовину из металла. В углу пещеры рядом с широким полотном растрескавшегося зеркала, повешенного на стене и собранного из осколков целого, раскрытым лежит тот самый испачканный в багровом мешок. Виденный ранее братьями около входа в пещеру, он наполнен окаменевшими или размякшими будто резиновыми, недостающими у замурованных в сталактитах гномов и людей частями тел. Разномастные инструменты, скальпы, бороды и усы и торчащие, разные по форме и размерам, куски железа, гнутого и ржавого, разорванными неровными краями, все это сдерживает засохшая материя мешка. И она, как и пол под ней, залиты алой жижей. Время останавливается вместе с жизнью в жуткой красоте каменных пород. Время – коварная стихия: черная фигура с огромным сталактитом за спиной нависает над братьями, лишь только они замечают, как все же незаметно для самих себя добрались до нее. – Кили, отпусти меня… Я сам… – младший не слушается шепота брата, все сильнее прижимаясь к старшему, дрожа и начиная пятиться и тянуть того за собой. – Нет, Кили! Нечто заносит руку над детьми, и Кили порывается прикрыть брата грудью, выскакивая вперед. Отточенный удар умело направленной силой игриво отшвыривает ребенка в сторону. Фили немо кричит вслед имя брата, а из-под рукава толстой материи плаща над ним появляется местами бледная, местами обожженная дочерна кожей чудовищная видом ладонь, по которой сами собой, отгибаясь и удлиняясь, вырастают тонкие лезвия-пластины. Оно вновь поднимает блестящую металлом руку над Фили, победно зависая ею над блондинистыми локонами. – Нет, Фили! – Кили, не надо!!! – лезвия настигают бечевку на запястьях старшего, а тот, зажмурившись, падает на зад, удивленно теряя болезненное напряжение, сковывавшее руки. Младший, поднявшись, подскакивает в прыжке, бросаясь к брату, рухнув рядом с ним на колени. Оба гнома синхронно захлебываются в рыданиях, сплетением четырех вспотевших детских рук протягивая фигуре камень. Еще один звон лезвий. Теперь и младший инстинктивно закрывает глаза, защищаясь от невидимого удара. Но удара не следует. Только жгут веревок на руках Кили теряет силу и, щекочась, проваливается между ног. – Мы не хотели… не специально,… пожалуйста! – Просто нашли, возьми-возьми его… обратно… отпусти нас… мы… Дрожа, нечто останавливается в движении руки и внезапно падает перед братьями, садясь тем самым перед ними на пол. От удивления дети замолкают плачем, широко открыв глаза. Ощетинившаяся пластинами полуметаллическая рука будто вжимает в себя все лезвия обратно, оказываясь над детскими ладонями, в которых лежит камень. Чуть бледная посреди пунцовых борозд и шрамов от ожогов кожа касается нежной детской, и Фили с Кили различают то, как по телу сидящего перед ними, шепчась, пробегает волна железного звона. Оно тяжело вздыхает, показывая из-под капюшона нижнюю грубо выраженную часть лица – также обгоревшую до темной корки, покрытую золотыми пластинами металла от щек к шее, сквозь которую пробивается вдруг неровная улыбка. Словно два частокола вбитых шляпками в десны гвоздей, погнутых остриями внутрь монструозного рта, встречаются с серебряным и карим взглядами, вызывая у детей вдруг физическое ощущение чужой боли где-то в паху. Состоящая из острых бритв-зубов ухмылка реагирует на болезненные выражения детских лиц, и, звякнув друг об друга оскалом, таким же цветом металла, как пластины на лице и руке, чудовищная улыбка прячется за расчерченными ожогами червями губ. Расправив ладонь, монстр вздрагивает ею, отвлекая внимание детей от своего лица, и камень, знакомо запев воздухом туго натянутой струны, сам собой взлетает с рук братьев к изуродованным пальцам, принимаясь плавно крутиться между ними. Чудовищу будто нравится, как дети заворожено рассматривают чудо перед взглядами, и оно принимается фокусничать дальше, повелевая камню то ровно лететь вокруг руки под плащом, то затормаживаться в парении, то ускоряться, то прятаться в материю и снова выскальзывать из рукава. Гномы переглядываются, светлея в улыбках. Страх в них слабеет, оставаясь на сказочное мгновение позабытым, пока камень не ложится в ладонь чудовища, обрекая рты и глаза детей широко раскрыться от удивления. Фили справляясь с очередной волной оцепенения, наконец, решает, что дело сделано, они вернули то, что им не принадлежит, и делает чуть заметное движение назад. Но внезапно монстр перемещает камень обратно в детские ладони. Непонимание на лицах гномов сводит каждую пару из их бровей ближе друг к другу и выше на лбы. Внезапно существо под плащом протягивает к каждому из детей по руке. Кили и Фили ошалело переглядываются, замечая как под изодранной и оттого мохнатой материей рукавов, куда спряталась одна из ладоней жуткого фокусника, ритмично двигаются сложенные вместе пальцы. Невидимые, они вновь и вновь пригласительно подымаются и опять прижимаются к скрытым ладоням, из которых растут, раз за разом, все лихорадочнее и нетерпеливее, цепляя о ткань изнутри чем-то острым. Оцепенев от растерянности и страха, гномы только и глядят на протянутые им кисти под темной тканью, и те, вздрогнув от решительности, сами берут желаемое – по теплой ладошке каждого из братьев, вокруг которых кружит и петляет матовый овал камня. От такой неожиданности Кили даже закрывает глаза, и Фили это непередаваемо злит, ведь он не успевает привычно найти во взгляде младшего брата силы бороться с новой волной испуга. Осторожно поглаживая и растирая пальцы детей сквозь иссиня-черную материю, нечто под плащом пододвигается к гномам все ближе и ближе, поднося к себе еще и крохотные ручонки. Пускай Кили ничего и не видит, но в его горле тут же застывает зачаток крика. И тот уже готов вот-вот полностью родиться на свет, когда руки детей оказываются в районе живота фигуры, внушающей бескрайний ужас. – Вот вы где! Я… нашел вас. Это и есть тот, кто убрал всех наших ребят? – чудовище замечает появившегося в темноте входа в зал человека, единственного, кого оно по ненадобности не стало трогать. Вставая на ноги, фигура под плащом словно забывает о левитирущем над ладонями детей камне, и тот, обретя вновь вес, падает в крохотные ладони, отпущенные хваткой под истерзанной тканью рукавов. Капюшон, как и воротник, и остальные детали плаща, пришитые массивными бороздами синих ниток, что удерживают также на местами изношенной материи множество заплат, перемежающихся пиявками плотных неряшливых швов, трепещут от слабого порыва ветра и вытянувшегося в полный рост монстра. – Иди, иди сюда… Сначала я разберусь с тобой, а потом займусь мелкими клопами у твоих ног! В мыслях монстра скоропалительно созревает план насчет обращающегося к нему, что достает нож и опрокидывает у входа испачканный кровью стол с вырезанными повсюду рунами и силуэтом танцующей птицы, обнимающей каждым из крыл по длинноволосому ребенку, лица которых прикрывают ребристые перья; с крышки стола сваливается разделанная и изъеденная кривым прикусом поросячья туша. Клевавшая ее золотокрылая бестия также перелетает в центр зала, опадая на длинные ноги прямо перед детьми и заслоняя юнцов собою. На невысокую банкетку у стола, полностью укрытую лоскутами ткани, цветом точно такой же, как плащ монстра, ссыпается остальное опрокинутое. По полу оказываются раскиданы столовые приборы, будто изглоданные зубами, золотые и серебряные монеты, надкушенные по краям, прогрызенные наполовину или почти полностью, а также огромная катушка синих ниток с воткнутой в нее толстой иглой и размером с катушку шило. Последним в лужу крови опадает лист пергамента, и на нем, вызывая в глазах монстра блеск обиды, тает в алом подсохшая багровыми чернилами рунопись из шести четверостиший. Значит, так суждено… Как удобно это людское существо на входе выбрало позицию, чтобы навсегда лишить мир беспокойства из-за собственного существования. Механический удар два раза повторяется в районе стоп и чуть ниже колен монстра. Три прыжка, и черствая силой рука чудовища впивается в шею жертвы, поднимая ту над полом и поднося к сталактиту рядом. Он пустой внутри, прозрачный желтыми и розовыми тонами играющего в нем света. Глаза человека широко распахиваются, как и рот, в попытке закричать, когда из-под капюшона на прозрачный камень изрыгается струя серебряной дымящейся слизи с разваренными в ней опилками. Несколько мгновений завороженные взгляды братьев следят за тем, как каменная масса сталактита размягчается, впитывая рвоту. Но птица, клацнув длинным красным клювом, вздымает золотые крылья вверх, загораживая детям обзор. Тем временем свободная рука монстра, с легкостью выхватив у человека лезвие одним лишь взмахом угольных пальцев, еще одним их витком по воздуху всаживает клинок в ладонь, где только что находилась истертая рукоять. Он помещается туда целиком, ровно по центру сталактита, и только одна рука остается торчать с воткнутым в нее ножом, пока гудящий воплями рот заполняет желто-розовая скворчащая жижа. Гномы встают на ноги, чтобы увидеть скрываемое золотыми крыльями. И уже при детских взглядах оно, играючи и слегка подпрыгивая, театрально подходит к конечности и указательным пальцем толкает ту в моментально твердеющий камень. Резко поворачиваясь к братьям, монстр украдкой, но все-таки снова оскаливается в жуткой улыбке. – Кили!!! Бежим!!!