Эхо Пещеры Ветров

«… Налейтесь мне в тело надежды упорством, Хребтом горным веры, немыслимый ростом, Не устану по вам гулять, голым камням, Взором древних пород, здесь, где вы мне семья. …». Громкое эхо шагов, раскатываясь позади и оказываясь спереди, гонит детей бежать, не давая передышки. Вцепившиеся друг в друга вспотевшими руками, каждый из братьев ощущает посвист теплого ветра в волосах, не издавая ни слова, стараясь не проронить ни звука, от ужаса не понимая, что грохот их бега начисто выдает обоих. – Стой! – Фили сипло прошептывает наконец неосторожное слово, но ему мнится, будто на самом деле он выкрикивает его, останавливая брата и зажав ему рот рукой. Знакомый, заменивший когда-то упавший вниз и уползший в темноту рокот, вновь зашуршавший в темноте звук привлекает внимание старшего. Шорох мерно продвигается по стене, внушая безвоздушный ужас. – Может, это деревья! Кили хмыкает в ответ, отмечая то, как брат, запрещая говорить ему, болтает сам. К Фили же, сквозь смятение, не сразу приходит понимание того, что он произнес мысли вслух. Шуршание останавливается во мраке. Словно ждет. Колющая глаза тьма и не думает давать привыкать к себе и гнилому запаху откуда-то слева. Звук, он снова принимается шуршать и произрастать откуда-то слева. Точно деревья. Пусть это будут они?! Старший, уверенно прижавшись к холодному камню стены и подтолкнув брата к груди, на ощупь по левой стороне пещеры прокладывает путь на удаляющееся шуршание. Спасением свет пробивается из долгожданной дыры входа в пещеру, обжигая отвыкшие от солнца глаза патокой зарева. – Я же говорил, Фили, пещера была не та! – Давай, младший, еще пару шагов и… Кили, почти перейдя на бег, на расстояние вытянутой руки обходит подбадривающего его брата, когда лучащуюся прореху в темноте заслоняет тень. Резко затормозив, дети отшатываются назад, а младший нащупывает в кармане камень, который в панике положил туда, даже не подумав оставить чудовищу. Оно снова пришло за ним, но зачем тогда… – Фили? Кили! Во имя Махала, вы что творите? Я же просил вас только вчера… – Дядя, дядя! – дети синхронно занимаются плачем и криком, впиваясь лицами в меховую накидку и повиснув не впервые уже на поясе Торина Дубощита. В этот раз ему еще больше прежнего не удается отделаться от картинных гримас страха на лицах племянников. – Вы издеваетесь… Вас могли… знаете же, какие люди бродят тут в поисках наживы?.. – Дядя-дядя! Прости меня!!! Я пытался, как ты учил… Но он такой тяжелый и… Я уронил его, а он поднял, и потом оно… Я потерял твой меч! Прости меня! – Ничего страшного, Фили! – рука старшего, обнимая родного гнома, внезапно нащупывает знакомую рукоять у поясницы, и удивление пересиливает детскую истерику. – Дядя? Так ты нашел его? Но… как? А я… Меч ведь был у… – Дядя, там в пещере… Фили! Быстрее, дядя, пошли, пошли… – Потом, Фили, потом. Кили прав, идем. Надо уходить… – в сильное, полное бесстрашия сердце мужчины уже проникает едкий студеный ветер отчаяния. Он видел в своей жизни многое, его трудно напугать, но мысли о том, что именно сейчас происходящее начинает все сварливее напоминать о прошлом, не на шутку принимается дурманить сознание кошмарами. Опасные игры детей, странности в Синих Горах, мертвец, на которого он только что наткнулся позади ущелья в высокой траве и с которого снял свое собственное оружие – все это звенья одной цепи. Но при чем здесь дети? – Послушайте! Фили! Кили! Это очень важно! Скажите мне все, что вы знаете о тех рунах под окном вашей спальни!!! Ночью… Чьих это рук дело? – Оно идет… за нами, дядя… Фили и… Фили!!! Я забыл… отдать ему… – Кили, сухой икотой плача всасывая воздух, чуть не падает с каменной лестницы, успевая признаться брату в очередной оплошности, завидев и уронив карий взгляд оттого, как покрасневшие глаза старшего вылезают из орбит от ужаса. – Опять это… оно? Что… – ржание лошадей не позволяет Торину Дубощиту закончить предложение. – Гном! У спуска к пещере! – ветер, словно бы сжавшись в тонкую неосязаемую струю, прилетев ударом издалека, вонзается в левый бок мужчины. Боль рвет сознание, от силы толчка ноги не удерживают коренастое тело на кромках лестницы. Небо обрушивается теплым ветром осени на лицо, беспощаднее всего приземляясь справа на лоб. Крики детей отдаляются, как будто бы только на миг, и вот снова приводят в чувство: – Дядя!!! – Дядя! – Перестаньте орать, иначе я врежу обоим как ему, мелочь! Свяжите этих двух. Взрослого со мной в шатер. Торин успевает только приметить обоих племянников, стоящих на коленях около огороженных криво врытыми в землю балками стоил. Но зато братьям картина обиталища людей видится во всей красе. Больше десятка палаток окружают центр огромной поляны, повсюду на ее краях еще тлеют, дымясь, или уже погасли костры, множество мужчин разговаривают друг с другом и чистят лошадей, пробуют еду из котелков, спят или просто занимаются обычными бытовыми делами под открытым небом. Вот где все они собираются. Небезызвестный лагерь собственной персоной, о котором не раз упоминал дядя. Место, куда его уводят, видимо, как решает Фили, как они назвали его – шатер – скрытое деревьями на окраине леса, является колыбелью главаря столь многочисленной банды. – Кили, ты как? – Оно ведь не посмеет прийти сюда? За нами? Тут ведь так много людей… – Их везли в это место с полчаса, неспешно поднимая клубы пыли от высокой травы в поле и раскидывая пожухлую листву в лесу. За это время младший успокоился, он не плакал, но страх в его душе стал только злобнее, жадно отрывая все больше и больше плоти от надежд ребенка. – Что нам теперь делать, Фили? – Я… – Эй, чего там? – усталость опрокидывается на Фили полным весом прошедшего, разом сжимая сердце в тисках крика одного из людей. Желудок сводит от нового позыва тревоги. – Кто-то идет к главным воротам, – мысли братьев принимают одинаковую форму, это подтверждают их взгляды, обреченно встречающиеся и успевающие остекленеть от обреченности. – Это не свои! – несколько человек, пробежав от ворот к стойкам, хватают с них оружие, двое же, что уже вооружены, выходят за кособокие створы. Кто-то из них надменно командует. – Он один! – Кили, не смотри туда, ладно? – Да, не будем смотреть. Давай… смотреть друг на друга? Каменные сердца, Фили? – Каменные сердца, Кили. Каменные сердца… Большинство людей на поляне продолжают заниматься своими делами, как ни в чем не бывало. Только у входа суета одолевает несколько человек, но и те, услышав об одиноком путнике, переключают внимание на вещи, занимавшие их ранее и имеющие гораздо больший вес. – Зачем мы ему, Фили? – Кили пообещал брату не смотреть, но холод камня в кармане напоминает о себе, и карий взгляд, словно сам собой, останавливается на полуприкрытых воротах. – Ты забыл видение? – фигура в черном плаще медленно идет к ним и двум людям, стоящим по обеим сторонам входа в лагерь. Один из людей что-то голосом низко протягивает идущему и поднимает меч. Рядом стоящий следует его примеру. Но фигура в плаще не замедляется выверенной походкой ни на шаг. Без сомнения, это он. Монстр. – Но… как же старый гном-фонарщик? Как же люди? Он бы уже… убил нас, если бы хотел… Может, дед сам виноват? – младший приходит в полную уверенность о природе спутника у ворот, задержав дыхание от страха, как только лезвия показываются из-под рукавов ритмично вскинутых обугленных рук. – Как и высокорослые? – он успевает отвести взгляд, вперив тот вновь в серебряные глаза старшего, только зря этим лишая Фили надежд на лучшее. Он не видит, как чудовище резким взмахом руки искоса перерезает горло правому из людей, вытащив лезвием из раны язык висеть на шее, а второму металлические пластины на левой руке вонзаются в глазницы, нанизывая на себя глазные яблоки. Обе жертвы погибают беззвучно, зато люди, заприметившие столь жестокие смерти, моментально поднимают крик. – Тогда чего он хочет от нас? – Фили молчит в ответ. Пыль поднимается по периметру поляны, смешиваясь с голубым дымом костров. Стойки с оружием разом пустеют. Все внимание оказывается сконцентрированным только на одном существе, размеренно шагающем к братьям. Пластины на руках монстра втягиваются обратно в плоть на виду десятков пар глаз. Он приседает перед детьми, добравшись до них, беря их осторожно за крохотные руки. Фили и Кили вздрагивают с каждым прикосновением, от страха рассматривая землю под собой, боясь взглянуть куда-то еще, но повинуясь тому, кто пришел за ними, и следуя за чудовищем. Шокированным людским взглядам не так уж и сложно оказывается определить, куда оно их ведет – они останавливаются ровно посередине поляны. Монстр вновь приседает, медля, словно не желая спугнуть, поворачивая братьев лицами друг к другу. В голову старшему внезапно вонзается причудливая догадка того, что происходит – оно не хочет, чтобы они смотрели! Смотрели на что? Смотрели на то, что будет, что еще можно предотвратить. Или… нельзя. – Оно пришло за нами… – напуганно закричав, Фили дрожит голосом, но продолжает: – У него не очень-то… с манерами… – Но вы все еще можете отпустить нас… с дядей. И вам ничего не будет! – Кили перебивает брата, сообразив, о чем тот думает и говорит за него, хотя оказывается и не полностью убежденным в последних сказанных словах. Монстр, словно бы ожидая всего этого, застывает под черной материей. Отовсюду до его слуха и слуха детей доносятся издевательские смешки и брань. Кто-то один из вооруженной толпы выкрикивает наконец ее общее мнение: – Заткнись, гнида! Недоросль… еще смеет угрожать... Вам несдобровать, молокососы… Ну, иди сюда ублюдок, хватит прятаться за детей! Твои выродки тебе не помогут!!! И ты им – тоже. Чудовище испускает томный вздох под капюшоном. Нагнувшись к братьям, оно поднимает детские подбородки каждой из рук и показательно прислоняет изуродованный указательный палец к обгоревшим губам. Сделав ими чуть заметное движение из стороны в сторону, оно будто сводит нижнюю челюсть с верхней, ослепив гномьи взгляды пластинами металла на показавшихся частях шеи и щек. Они все еще не видят лица полностью, только подбородок и пальцы руки, когда монстр нежно тянет ладонь Фили к лицу Кили, закрывая ею карие глаза и повторяя то же самое с ладонью старшего. Положив руки на плечи братьев, он придвигает детей друг к другу плотнее, отчего Кили нервно вынимает камень из кармана свободной рукой, тут же встретившись ею с рукой Фили. – Ну. Давай же! Уродец!!! – в криках людей с разных сторон ощущается нетерпение, но больше всего их голоса гудят еле заметной и тщетно скрываемой дерзостью с растворенными в ней каплями трепета. – Фили, оно будет драться с ними? За нас? Почему оно просто не возьмет камень? – Мне страшно, Кили, страшно… Вдруг ему нужен вовсе не камень? Братья не смотрят на то, как монстр обходит их, прижавшихся друг к другу, показывая толпе, чья те собственность, и остановившись, наконец, сбрасывает с себя плащ. Каждый из людей совершает шаг, а то и два, от центра поляны, попятившись назад. Невидимое нечто поглощает все звуки, зазвенев в бездонной утробе гробовой тишиной, которую нарушает только одинокое шипение откуда-то из толпы: – ЧТО ТЫ ЗА…ТВАРЬ?! Упершись кулаками в бока от радости, в конце концов, вдоволь показать себя миру, звякнув металлом о металл, изуродованное черными шрамами ожогов тело занимается блестеть на солнце, усеянное от головы до пят тонкими золотыми пластинами. Словно живые, они пугливо подаются двигаться, то удлиняясь, то укорачиваясь и вонзаясь в темную плоть или бледную сохранившуюся в редких местах кожу. Чудовище, сутулое в спине у плеч, встает на мыски. Подскок. Металлические пятки врезаются в землю, отчего по лицу, обугленному, также прошитому тонкими спицами золотого железа, проскакивают оттенки боли, а от пят почти до колен синхронно выдвигаются конструкции шпор, раздвигая плоть и кожу позади ног. Темная лысая голова, важно закачавшись из стороны в сторону, дрожит островерхими почерневшими кожей ушами, обрамленная ровно лежащими на ней пластинами, пустившимися в перезвон, растущими из границ лба и висков, чуть закругляющимися, словно волосами, к затылку и мочкам ушей. С произрастающей от переносицы полосой носа, не имеющей плоти ноздрей, венчающейся белым чуть прозрачным хрящом, заостренным на конце и увитым золотыми жилками, монстр по-детски заводит обе руки слегка за спину, с хрустом разминая плечи. Острые пластины бровей, выдвинувшись на диковинную длину, высокомерно поднимаются над висками. Руки, ноги и плечи напрягаются мышцами при глубоком вдохе и выдохе, от которых вздувается и опадает грудь, поблескивая лучами солнца на отрезках позолоты. Лишь плоский живот, пах и ягодицы остаются неподвижны, являя собой факт бесполости существа и отражающую солнце зеркальную поверхность на них из сплошного желтого железа, с парой выгнутых, от груди к паху, линий у боков и рунным словом на месте пупка. Несколько человек убегают к шатру, куда увели Торина Дубощита, завидев немыслимое. Монстр вновь совершает мимолетное движение нижней челюстью, поправляя прикус лезвий-зубов, облизывает шершавые губы и, довольный реакцией на себя и свободой от плаща, немо и застенчиво усмехается. Солнце согревает его, ветерок приносит нежную прохладу, пение птиц успокаивает душу. Люди поднимают мечи, копья и щиты, натягивают тетиву на луках, а лошади в загонах уже начинают нервно ржать и метаться из угла в угол, предчувствуя неладное. Вскинув кисти к лазури неба, монстр опять сладко потягивается, снова, но уже вовсю, заводя руки за спину. Только теперь обхватив каждое из своих тонких запястий противоположной из рук. Он отводит локти назад, крякнув позвонками, и медленно расправляет от низа спины к плечам, а от них к предплечьям, по ряду длинных пластин с каждой из сторон, сонно пробуждающихся ото сна и выныривающих из плоти. Существо умудряется двигать и верещать ими так быстро, что те в лучах солнца обращаются в радужные крылья, поднимая их обладателя, чуть скрестившего ноги, над землей. От шока первые из лучников выпускают острые жала в полет. Оно отбивает их стрекочущей радугой за спиной, стремительно бросаясь на первых атакующих в бой. Словно подгоняя чудовище, поднимается сильный ветер, начиная гнуть деревья вокруг поляны и задувая оставшиеся тлеющие костры, лишь монстр врезается в толпу. Первая жертва высоко подлетает к красноклювой птице над сгрудившимися телами, спикировавшей откуда-то с самого солнца на позолоченных крыльях. Радуги разрубают беднягу пополам, а вихри из пыли и ржавой листвы ловят в объятия сухой осени. Вторая, третья, четвертая. Один за другим люди крича, подкашиваются к земле, падая в поисках пропадающих конечностей, хватаясь за кровоточащие, зияющие мясом и костями раны в поисках того, кто их нанес. Тень из металла и плоти стремительна и смертоносна, кого-то толкая на ближнего, кого-то роняя оземь и ломая позвоночник, она пронзает лезвиями двоих за раз. Некто, уличив момент, заносит над ней меч. Проскальзывая по алой луже меж нескольких пар отсеченных ног, оно ловит рукой железное острие. Пластины металла из ладони притягивают его к себе, напевно гудя, и оборачивают оружие тонким концом к нападающему, всаживая сталь в человеческое сердце и ломая ребра. Только листва успевает прилипать к потеющим от напряжения и ужаса лбам людей, как их кровь настигает детей в центре поляны, разбрызгиваемая теплыми рваными струями со всех сторон. Но братья продолжают стоять неподвижно, прикрыв друг дружке глаза ладонями, хоть крики и вопли раненых и умирающих, а также звон металла не на шутку пугают их. Синяя молния от зажатого в детских руках камня вдруг распускается вновь в сознаниях братьев. В остановившемся на миг видении, что почти сразу гаснет во тьме двух разумов, те успевают выхватить образ битвы, незримо окружающей их, звук которой, бьющий по ушам и раздваивающий крики и вопли, чудно́ отстает от картинки. Зависнув выше толпы черных кривыми фигурами чудовищ, пелена света пробивает ту радугой вокруг себя, преследуемая полетом темных струй из ран от срубленных коряг-рук, сморщенных длинных пальцев, крючковатых носов, ветвистых рогов и острых ушей. Ножи, мечи и копья затвердевают в воздухе, от ударов выпадая из когтей атакующих и повисая на скворчащем радужном сиянии. Сжимаясь в солнечные лучи, свет подхватывает оружия и направляет в конечности, обронившие их, и те крошатся, ломаются и отваливаются, иссиня-черной смолой опутывая землю льющейся из ран черной жижей. Перед взорами братьев отблески солнца проскакивают к яркому небу, а за ними спешат взвиться очередные колья черных струй. Они, встречаясь в полете, перекрещиваясь и сплетаясь, разрывают друг друга на части, распускаясь все новыми и новыми шипастыми плющами. Не долетев до светила, струи оседают на чудовищ, исторгших их из ран, которые ревут от боли еще сильнее сквозь кривые щели пастей, злобой чернея еще гуще, сталкиваясь тушами и цепляясь друг за друга корягами-руками. Ближнему, пробившемуся сквозь остальных, окаймленная золотом рука располовинивает косой овал головы, обламывая единственный кривой рог. Следующим двум тварям позади кисть светом почти синхронно пробивает в грудинах из корней и смоли дыры, вырвав сердца, состоящие из сгустков грязи и длинных телами червей. Взор в сознаниях детей, развернувшись, спускается к ногам-стволам, вросшим пальцами в потрескавшуюся землю. Горизонтальный луч солнца пробегает по ним, потом другой, еще несколько, и уродливые конечности разлетаются раскаленными искрами, расщепляясь на черные корой с корнями и гнилой древесиной внутри куски. Наконец, заторможено, чрез застывшее пламя битвы, взгляд обращается в сторону братьев, и те еще раз, уже сквозь сражение света с чудовищами, наблюдают сами за собой. Их, в видении прижавшихся друг к другу, обступают все те же леденящие душу создания. И они то в ускоряющейся цепи моментов быстро ковыляют к детям, то в прокручивающемся вспять времени вышагивают от юнцов назад, заваливаясь на горбатые спины и треща опухшими суставами тощих ног-стволов. Но несколько из тварей все же добираются до братьев, изламываясь, пропадая и тут же появляясь в ряби ветреной реальности, и протягивают к детским ладоням на лицах уродливые руки-корни, цепляясь за золото кос и темную медь волос. И сквозь щели мальчишечьих пальцев, прикрывающих глаза детей, вдруг пробиваются бордовые капли. Зеленые глаза монстра с металлическими впаянными в радужку стеклярусами широко распахиваются. На глянце пустоты зрачка в их отражении испарина, собираясь в соленые капли, течет по испуганным гримасам к искривленным губам нападающих, дорожками смывая пыль, прячась под прилипшую разноцветную листву осени и воротники. Немногочисленная уже, толпа людей перегруппировывается и вновь устремляется поймать неуловимое, что отчего-то внезапно мешкает, смотря в сторону братьев, и дергано пускается к ним неосторожным пугливым прыжком. Неуклюжий скачок. Попавшейся в приземлении жертве отсекает левую часть лица, из которой вываливается язык и глазное яблоко, повисающее на багровом нерве. Несколько мечей и копий ранят тех, у кого их выхватывает невидимая сила, а схватив одного из людей за грудки, чудовище вместо очередного прыжка со знакомым гулом невысоко взлетает. Золотокрылая птица меж радуг у его лопаток пикирует к земле, врезаясь одному из людей в спину. Им оказывается лучник, и он промахивается выстрелом, роняя из рук оружие, как только рухнувшая свысока сила перекатывается с плеча. Металлические крылья подбрасывают красноклювую птицу зависнуть над землей и сдувают с тверди пыль в глаза человека, но пара других стрел из скопления людей все равно обидно настигают монстра. Первая стрела врезается в промежность, разламываясь пополам и проскакивая по холмам сплошного металла ягодиц. Но вторая, попавшись на глаза монстра и своенравно загудев, все же пробивает полуметаллическое плечо, застревая в тугих тисках пластин. Грохнувшись оземь и раздавив грудную клетку жертвы приземления, чудовище со звяканьем вытаскивает стрелу из плоти и закручивается у ног преследователей, протыкая и распарывая несколько из них острой иглой, вырванной из плеча. Окровавленный наконечник в обугленных пальцах срезает чье-то ухо, находит несколько животов, шей и один глаз, прежде чем острые зубы откусывают его от древка вместе с нанизавшимся глазным яблоком и проглатывают. Кислота разъедает железо и плоть почти моментально, так же быстро расправляясь со своими жертвами, будучи выплюнутая через мгновения в лица, которые от того обнажаются белыми костями черепов. Отбив крыльями от себя и монстра череду метких ударов выпущенных стрел, оперенный соратник красным клювом всаживается в несколько глазниц. Он, будто зная траектории каждого меча или стрелы, отвлекает на себя внимание от очередного отрыва от земли обгоревших когда-то давно в металле ног, которым помогают механизмы в икрах. Новый выпад острия копья отрывает ломоть черной кожи вместе с золотистой пластиной с бедра монстра, оголяя живую плоть. С силой удара отскочив от оружия, желтое железо скрипит в напряжении и, согнувшись, отделяется от приросшей к нему части чудовищного тела. Словно бритва, пластина влетает в цвет вороньего пера ровной щетины на щеке молодого красавца-забияки. Лезвие рубит бархатистые черные волоски один за другим, пока не проникает под пористую кожу. Твердое, превращаясь в сор ржы, гудя, выбивает ударом тройку зубов человека, проносясь от щеки до щеки, и инерцией столкновения срывает с прекрасного юного лица нижнюю челюсть, оставляя разорванный обломками зубов язык опасть на шею. Рана от копья на чудовище кровоточит недолго. На открывшемся пульсирующем волокнами мясе тут же наращивается новый слой металла, и алое перестает течь, когда пучок мышц принимается двигать возведенную позолоченную часть тела, только связавшуюся с ним. Где-то укорачиваясь, где-то удлиняясь, пластины по всей плоти приветствуют новорожденную шепотом звона, пусть и сокращаясь в общей массе. Чудовище, паря, ощутив рану не только болью, но и голодом, в ответ хватается за древко копья поверх человеческих рук. Лезвия на обожженных кистях мгновенно отсекают их, проскочив по беззащитным запястьям, и конечности, словно листья с ветви дерева, опадают с копья в толпу. Не давая покоя, веревка удавкой затягивается на лодыжке монстра, мешая двигаться дальше к детям. Человек внизу громко хохочет, взяв с земли щит и прикрывая им согнутую правую руку, на которой от ладони до локтя намотана оставшаяся длина аркана. Гнев воспламеняет мысли зависшего над землей, и добыча поднимает охотника в небо, силой рывка выдергивая его руку из плечевого сустава. От боли человек орет, ведомый в небо, и десятки рук хватают его в попытке вернуть на землю. Веревка на ноге монстра предательски цепляется за металл механизма у икроножной мышцы. Люди, синхронно вскрикнув, дергают за нее в едином порыве и почти полностью выворачивают свернутые друг в друга узкие продолговатые цилиндры шарниров из ноги чудовища. От боли и ярости монстр шумно всасывает воздух во вздымающуюся грудь, ощетиниваясь шипами по всему телу. Из скопища людей то и дело выплевываются стрелы, и летящий принимается кружить над толпой, набирая безумную скорость, образуя натянутой веревкой словно воронку, вбирающую в себя иглы снарядов, листву, пыль, и бьющую головы незадачливых людей друг об друга. Наконец, слегка угомонив толпу, иссякшую стрелами, головокружительным верчением, оно заносит обеими руками копье за окровавленное плечо. Рывок. Монстр отпускает орудие лететь, прижимает руки к груди, сгибая ноги, и подтягивает колени к железу живота. Удар свернувшегося калачиком приходится в низ живота, держащего веревку, дробя тому тазовые кости, а стальной наконечник пробивает оказавшееся слишком тонким закаленное железо щита, застревая в солнечном сплетении охотника. От силы удара в падении людей разбрасывает и кидает навзничь, выбивая из рук оружия, одно из которых, широкий меч, по инерции принимается крутиться острием по земле заведенной юлой. Прихрамывая, поднявшись с мертвого супостата, монстр протягивает руку с содранными на паре пальцев ногтями к танцующей стали, замирая над ней кулаком. Мощный удар по рукояти обезумевшего лезвия вонзает то на треть в сухую истрескавшуюся под солнцем и копытами обагренную кровью землю. Полосы солнечных зайчиков, отсвечивая от меча, находят каждое из вспотевших людских лиц. Лезвия пластин в воцарившемся спокойствии приходят в движение, врастая обратно в плоть чудовища. Настает момент перемирия. Но люди бросаются к монстру, нарушая его, хватая потерянные мечи и копья, теряя свет и обнажая тени злобы на испуганных гримасах. Спокойствие же на лице монстра мгновенно взрывается маской ярости звякнувших и надвинувшихся друг на друга пластин на щеках. Еще прыжок. Последний. Монстр оказывается около Кили и Фили. Двое наваливаются на его спину, и в ответ пластины на ней расправляются в крылья, потроша внутренности грудных клеток и брюшных полостей людей, орошая соком жизни сухую землю, братьев и листву вокруг теплыми каплями и мелко нарезанным мясом. Шальные кинжалы немногочисленных противников успевают срубить несколько пластин с тела монстра. Те, упав, в тот же миг ржавея, оборачиваются пылью. Жала оставшихся мечей и копий бьются беспомощно о живот и устремляются к бокам, и монстр прижимается к земле, уворачиваясь от ударов, почти теряя равновесие на сломанной в ноге цепи шарниров, но все же прокручиваясь вокруг себя. Его ладони, не касаясь тверди, ласкают мимолетно землю, поднимая с нее пыль и листву. Янтарно-изумрудный взгляд блеском приветствует насекомых, ползущих среди пустынных трещин. Единственно откликающийся механизм в одной из ног толкается к небу, и чудовище в вихре осени и кровавых капель с лезвий на теле вспархивает над последними из людей, содрогаясь и раскинув руки. Всего мгновение оно парит на фоне солнца, слепя взгляды человеческих глаз, превращаясь под солнечными лучами в прекрасную радужными крыльями тень бабочки, над которой ширится темно-золотая крыльями четырехконечная звезда птицы. Смерть с небес мимолетно отращивает срубленный металл вновь и, метнувшись к жертвам, обрывает последние жизни, задувая пламя боя. Монстр подлетает к братьям, взмахом руки вырывая из детских ладоней камень, что принимается кружить вокруг металлического торса. Отражаясь искрой в зеркале живота, он испускает солнечные зайчики преломляющимися о грани рунописи золотыми лучами с неба. Перейдя на медленный неровный шаг, оно несколько мгновений успокаивает дыхание и затем расправляет ряды пластин за спиной вновь. Закрывая теперь уже своими ладонями глаза детей, монстр подхватывает маленькие тельца, зажав братьев у подмышек, и взмывает к небосводу. – Ты ведь знаешь, куда и к кому попал, гном? Я вижу это по алчной синеве твоих глаз. Почему бы и тебе не представиться? – в шатре оказывается тихо и душно. Плотная ткань не пропускает в тесную темень, кажется, ни звука, ни воздуха. Ни наружу, ни вовнутрь. – Я не представляюсь тем, кто приходит в эти земли грабить, насиловать и опустошать, – во мраке шатра, освещающегося лишь треугольником света от входа, Торин, держась за сломанную стрелу, застрявшую неглубоко в боку наконечником, пытается не сказать больше, чем надо, раздумывая над тем, как выиграть время и победить в уже проигранной, по сути, игре. Человек, являвшийся главарем схватившей гнома и его племянников шайки, уже давно известен в этих землях опасными и неблагородными намерениями, за которые еще в раннем детстве получил говорящее прозвище. Он стар, но долгие годы не изменяет себе, собрав вокруг таких же по сути людей, каким человеком является и сам. В проворачиваемых грязных делишках он всегда носил сужающийся к верху цилиндр с небольшими полями, падающими тенью на лоб, и повязанным у основания цилиндра широким ремнем с огромным квадратом бляхи, за которую были заткнуты три крохотных метательных лезвия. Все эти детали Торину Дубощиту были известны как никому другому, и это пугало его сейчас почти так же сильно, как неизвестность судьбы племянников. – Тебе ли не знать, что это такое, недомерок. Или ты, или тебя! Но перейдем к сути... По округе давно ходят слухи об особах королевской крови, поселившихся в горах за перекрестием Лу́нов. В Синих Горах. Мои люди доложили мне, что ты, как и твои отпрыски, попавшиеся им вчера на глаза у старой шахты, слишком приметны для простых землекопов геральдикой и узорами на одеждах, позолотой на платьях и… Руны на твоем мече, как и твой вид, и вид твоих детей… Все это заставляет задуматься… Не находишь? Может быть, мои люди доложили бы больше, и я оставил бы попытки выяснить, есть ли у тебя золото, которым ты захочешь со мной поделиться. Но… – в мгновение речь человека воспламеняется гневом, и тот переходит на крик, – …кто-то убил их! На пороге твоего дома!!! И спрятал изуродованные тела в лесу! Думал, я ничего не найду и… не узнаю? Последний из них рассказал мне все, перед тем, как умереть в агонии. Тот, которого ты дотащил ночью силком до лагеря. Без глаз!!! Так ты защищаешь богатства? Вырывая языки и глаза? Думаешь запугать нас? Торин, сын Траина! – Нет пределов у мерзости человеческой. Вставая на путь бесчестия, не жди, что честны будут с тобой. Отпусти детей… и я стану говорить откры… – бас Торина Дубощита смог надежно скрыть ужас от услышанного, но напускную непроницаемость обрывает вдруг нервный вопль вбежавшей в шатер человеческой фигуры: – Трубочист!!! Там кто-то… напал на нас… – Что? Уже? Король-без-королевства, это правда, будто Синие Горы так полны богатств в своих недрах, что ночами заставляют луну багроветь от зависти? – названый Трубочистом и говорящий с гномом переводит на паникующего у входа сверкнувший в темноте злобой взгляд. – Сколько их? – Он… о… одно… – Оно? – человек в цилиндре громко хохочет, хватаясь за живот, но отчего-то гному становится совсем не до смеха. – Что ты несешь? – Я ничего подобного никогда не видел. Эта тварь… летает! И с ним… Это аист! Но он… – Чего? Свяжите гнома. Пусть идет за нами… Остальные что, все там? Ну и денек сегодня, прекрасный, чтобы умереть. Не правда ли, гном? – Убери, убери руку! Я хочу посмотреть… – ветер колосится в темных волосах Кили, свежесть моросью бьет в лицо, и монстр слушается его слов, открывая младшему гораздо больше – величественную картину мира с высоты птичьего полета. – Фили!!! – по желто-зеленой долине медленно ползут тени облаков, светило отражением в ручьях и речках прыгает солнечным зайчиком по воде, волнами порывы ветра гонят листву осени по траве и скалам, срывая ту с вершин деревьев бесконечного грозным видом леса, раскачивающегося по краям. Эта красота вынуждает старшего, по примеру Кили стянувшего руку чудовища с глаз, очарованно разглядывать то, что они с братом так долго исследовали и что теперь лежит перед ними как на ладони. Но только миг. – Нет, постой… А как же дядя? – очнувшись ото сна яви, Кили тоже принимается бунтовать, заколотив несущего их над землей по теплому металлу живота: – Да! Дядя Торин. Мы должны вернуться, слышишь, ты… Пожалуйста! – младший задевает рукой камень, кружащийся вокруг торса монстра и, кажется, именно это заставляет того накренится на правую сторону и развернуться назад полетом. – Вот она! Вот эта тварь!!! И ее… птица… – вышедшая на поляну четверка людей и связанный по рукам гном заворожено наблюдают, как в ее центр молниеносно приземляется, замедлившись у самой земли, крылатое радугами нечто с детьми в каждой из рук, позади которых золотыми крыльями с земли поднимает пыль с листьями аист. – Кили, Фили, закройте глаза. Не смотрите на меня. Не смотрите вокруг. Закройте глаза!!! – трепет просыпается барабанить Торина ледяными ударами в живот и сердце, внушая не дышать от вида окровавленной, покрытой отрубленными конечностями, разорванными внутренностями и изуродованными телами людей поляны. Братья послушно кивают в ответ голосу дяди, однако их глаза уже прикрыты собственными крохотными ладошками. Монстр позаботился об этом, возвращаясь назад. – Лети, лети к нам, мотылек! Чудовище медлит, внимательно рассматривая четверку людей, пока один из них, посередке, не вынимает из-за ремня на высоком цилиндре одно из трех лезвий, прислоняя его к горлу Торина Дубощита: – Сюда, тварь! Ко мне!!! Иначе я перережу ему глотку!!! – Не следящие за происходящим братья все понимают и так, услышав злобное фырканье человека и вздрогнув от его последних слов. Хрипы крови в чужом горле отвлекают детей ненадолго, но лишь только новым неизведанным страхом: совсем рядом что-то подползает к ним, касается ног и, вдыхая неразборчивые слова, хватаясь за жизнь последними всхлипываниями плача и боли, затихает на ботинках. Фили и Кили вслепую пятятся назад, остановившись только тогда, когда обувь, наконец, перестает передавать им безмерную тяжесть смерти. Блестящая металлом крыл на солнце птица при виде старика в цилиндре вдруг нервозно начинает хлопать крыльями, обращая на себя взгляд монстра и воображения Фили и Кили. – Спаси его… тоже… – Спаси дядю… пожалуйста, – слова братьев, как и действия аиста, будто бы тайным знаком приводят монстра в движение. Сначала перейдя вновь на прихрамывающий шаг, зашелестев крыльями пластин, чудовище взмывает в воздух, неторопливо пролетая просторную площадь окровавленной поляны, на которую уже слетелась мошкара и приползли заинтересовавшиеся запахом крови звери-падальщики. – Красивая птичка у тебя… друг? Или подружка? Не могу определиться… Представляешь, она заставила меня ощутить сладкое чувство ностальгии по детству: столько времени прошло, больше полувека, но она так похожа… Сказки об аистах правдивы? Но я не знал, что они возвращаются за детьми… Тогда я не наигрался с ними. Второй шанс? Убейте птицу!!! Чуть согнув колени, чудовище приземляется совсем рядом с людьми и гномом, следует только одному из приспешников старика отпустить тетиву лука. Синие глаза Торина Дубощита раскрываются даже не от увиденного прямо перед собой существа, изменяющего будто взглядом направление полета загудевшей около него стрелы, ловящего ее и откусывающего острый наконечник от деревянного древка. – Дядя! Нет! – Дядя!!! – Фили, Кили, не смотрите! – ошарашенные звуками свистящего металла и короткой схватки, дети почти решаются открыть глаза, но золотые крылья рушатся ветром на их головы, солнечным заревом закрывая обзор. – Да-да, пусть не смотрят. Не надо на такое детям смотреть, – то, как дядя взывает вновь держать веки сомкнутыми, привносит в сердца братьев спокойствие, пускай каркающий в усмешке голос пожилого главаря в цилиндре остается зловещим и угрожающим. Нескрываемое потрясение у Торина вызывает вовсе не птица, будто охраняющая детей. Металл живота существа, подошедшего пугающе близко, в котором отражается лицо гнома, и где тот распознает давно забытую древнюю рунопись гномьих мастеров. Та самая рунопись, оставленная под окном братьев ночью. Она сокрушает мысли мужчины сказочным тайным знанием из глубокой древности. Ее носитель, заприметив взгляд гнома, мимолетно проводит пластинами руки по рунам на животе, прислушиваясь к гулкому скрежету. Мимолетно он смотрит в синие глаза задумчиво и печально, и порезы на позолоте живота затягиваются, а лицо чудовища озаряет безмятежность. Оно останавливается перед похитителями, вглядываясь каждому в глаза, оценивая их ухмылки, словно зная каждого из них очень давно. Глупцов, что не видят маленького каменного шмеля за спиной того, кого с таким жадным интересом рассматривают. Монстр делает шаг ближе, после чего не больше кисти разделяет его и Торина – да, теперь расстояние удовлетворяет чудовище. Зеленые глаза со спицами золотого металла в радужках и белках встречаются с темной синевой взгляда, поднятого к ним, обладатель которого, может, и ниже ростом, но не уступает тем в бесстрашии. Секунда. Гул туго натянутой струны запевает в воздухе. Невидимый шмель, просвистев из-за спины перед гномом, почти одновременно пробивает одну за другой головы троицы и основание высокого цилиндра. Расшитый густыми алыми струями из двух противоположных дыр, он, принесенный порывом ветра, подкатывается к аисту по пыльной земле. Птица прижимает длинную шею к белоснежной груди и вспархивает в небо золотыми крыльями. Тела людей, чуть постояв и обмякнув, глухими ударами опадают на землю в осеннюю листву. Синие глаза, стремительно заморгав, избавляются слезами от попавших в них брызг крови, которые Дубощит также принимается стирать с лица. Справившись с липкой алой моросью, Торин нечетким еще зрением наблюдает, как монстр, повернувшись спиной, на которой зияет огромная вмятина шрама по левой лопатке под золотыми пластинами, счищает с камня одеждой одной из павших на поляне жертв кровь и серую мозговую жидкость с плотью. Гном совершает неловкое движение к племянникам, но чудовище, заприметив это, хватает их первым. Взмывая в лазурь неба, оно направляется по старому маршруту. – Постой! Нет! Фили! Кили! – братьям остается только наблюдать, вновь сбросив руки монстра с лиц, как Торин бежит через заваленную чем-то светло-алым поляну, держась за бок, запрыгивает на одну из лошадей и разворачивает ту натянутыми струнами вожжей по направлению к Пещере Ветров.