Такой далекий мир.

Это странное чувство, когда ты понимаешь, что все должно быть иначе, но не знаешь, как именно. Он знал, что все должно быть по-другому, а то, что происходило вокруг - неправильно. Он должен был помнить, кто он и откуда, и как сюда попал. Но все, что было у него - лишь вихрь образов, прозрачных, как тени, всплывающих в сознании временами, когда казалось, что он вот-вот вспомнит. И этот неправильный мрачный темный мирок, в котором он оказался. Он видел, слышал и воспринимал окружающее, но поначалу не мог ответить. Слова мешались и путались в его сознании, приобретая невообразимые геометрические формы. Но постепенно, мир вокруг начал укладываться в некие рамки. Сначала он заметил отличия в языках, на которых общались люди вокруг. Люди - в широком смысле "гуманоиды", поскольку здесь было их много, и разных. Те, что были в этом мрачном месте надзирателями, говорили отрывистыми гортанными фразами, и их слова врезались в его разум острыми гранями, превращаясь в странные клиновидные фигуры, острые треугольники и ромбы, сцепляющиеся рядами. Они ассоциировались только с болью, вызывая желание сжаться и исчезнуть. Клингоны. Большинство других говорили на спокойном приятном на слух наречии, сплетающемся в узоры, украшенные округлыми петельками и галочками. И казалось, стоит ухватить за кончик нити, кружево распадется и он наконец-то вспомнит... Но всего сильнее будоражила речь, на которой никто здесь не говорил. Она звучала в его мыслях, легким шепотом на грани сна и яви, свиваясь в вертикальные спирали и концентрические окружности, сворачиваясь пружинами, давила, звала... навевала образы. И он просыпался, задыхаясь, и отчаянно пытался расслышать, понять, откликнуться. И долго лежал, глядя в низкий серый потолок своей клетки, пытаясь успокоить дыхание. Речь он стал понимать довольно быстро. Прошло всего пара фаз сна и бодрствования, и он вдруг осознал, что разбирает слова и фразы окружающих. Но отвечать им поначалу не мог, словно какой-то блок мешал его мыслям обернуться в слова. Лишь несколько дней спустя понемногу начал говорить, но больше при необходимости, поскольку забыв почти все из своей жизни, одно он, все-таки, помнил: говорить опасно. Хоть пока не разобрался, в чем именно опасность. К тому же он и без слов знал, что чувствуют другие, и интенсивность их эмоций помогала сориентироваться в этом мирке. Несколько клеток через проход занимали гуманоиды с зеленой кожей. Орионцы, всплыло в сознании. Они были шумные и порой проявляли агрессию, но на самом деле их мало беспокоило все, что не касалось их группы. Дальше по коридору размещались андорианцы – на вид более хрупкие, но выносливые обладатели голубой кожи и антеннок на голове. По эту сторону прохода, левее его камеры, располагались несколько гуманоидов, похожих не него самого – таких же остроухих и остробровых. С одним из них он делил камеру. Ромуланцы. Где-то в глубине сознания тлела антипатия. Но он не был уверен, что это не ответная реакция на явную неприязнь, исходившую от них. А правее от него камеры занимали инопланетяне, которых его сознание определяло как терранцев или людей. В основном, они были светлокожими, но попадались и смуглые. Их эмоции градировались в необъятной амплитуде от любопытства - и до отвращения. Но над всеми здесь довлело общее чувство обреченности и отчаяние, наполнявшее это мрачное место. Третьим в их камере был индивидуум, которого тоже по всем признакам можно было бы отнести к человеческому типу, если б не чрезвычайно малый рост, едва доходящий до метра. Но рост был не единственной его особенностью, гораздо важнее было то, что от него исходили доброта и участие, и это был первый раз за проведенное в этом месте время, когда он встретил подобные эмоциональные реакции. Безликие дни сменялись такими же безликими ночами, наполненными шумом горношахтного оборудования и иногда сонмом теней, которые поутру он не мог вспомнить. Поняв, что не дождутся от него его истинного имени, другие заключенные прозвали его Вулканец, что вероятно соответствовало его расе, хотя он и не помнил. Слово определенно было знакомым. Первые разы оно острой иглой ввинчивалось в сознание, вызывая приступы тоски, но его память молчала. Хотя это имя было не единственным, которым его называли. Ромуланцы, с которыми он подрался, после того случая не упускали шанса как-нибудь его спровоцировать, конечно, убедившись, что поблизости нет охраны. - Эй, Сурак, эту бурду делают из трупов загнувшихся заключенных, - бывало, цеплялся к нему Варх по утрам, стоя в очереди за порцией завтрака. – Так что не жри, а то подохнешь от несварения. Он чувствовал, что ромуланец лжет, но не понимал, какой он ждет реакции. - Не слушай его, - отмахивался стоявший рядом Сандоваль – нештатный лидер человеческой группы здесь на Рура-Пентэ, впрочем, пользующийся уважением и у других рас, - никакого мяса там нет, тем более трупов. Стандартный репликатор, древний совсем. Сырьем скорее всего служит какая-нибудь растительная масса, или еще что подешевле. Он так и не взял в толк, причем здесь мясо, и трупы, но спрашивать не хотел. В таком духе начиналось каждое утро. Или младший приятель Варха с разукрашенным странными узорами лицом – Аил, проходя мимо его вагонетки с рудой, непременно пытался задеть ее своей тачкой. Когда с энной попытки ему это удалось, и собранная руда рассыпалась, перегородив проход, Вулканец не выдержал. Одним прыжком нагнав Аила, он впечатал его спиной в стену, занося кулак для удара. Но вызов в глазах ромуланца заставил его задержать руку. Не хотелось идти у него на поводу. - Давай, - прошипел Аил, - попробуй-ка. Увидишь у меня бесконечное разнообразие… В этот миг катящий следом за ромуланцем тележку с рудой орионец П’ак в темноте узкого прохода врезался в упавшую тачку и, увидев сцепившихся, разразился бранью: - Вот придурки остроухие! Вечно от зеленокровных идиотов одни проблемы. Из-за прошлой вашей драки пол отсека вырубили, а остальным пришлось двойную смену отрабатывать!!! И опять тебе… Чего не поделили - этого толстозадого Варха что ли? Его крик привлек внимание расчищавших соседний проход людей. Ромуланцы, если и были поблизости, то видимо не слышали перепалку из-за грохота отбойников. И численное превосходство «противника» заставило Аила отступить. - Это все Сурак недоделанный, - пробормотал он, отталкивая Вулканца. – Сам поперек дороги тачку поставил, а кто-то ему виноват. - Почему ты все время так его называешь? – спросил подошедший Александр. Ромуланец рассмеялся: - Да ты никак из другой галактики? Вулканцев никогда не видел? Они все какие-нибудь Сурики или Сорики. А Сурак – их главный идиот, свернувший им мозги на логику. Дураки сами и имена дурацкие, - добавил он и собирался, видимо, уйти, когда орионец вдруг сказал: - Он вообще никакой не вулканец. Он такой же ромуланец, как и ты. - Чего? – разозлился Аил. - Следи за речью, желтомордый! - А того! – передразнил орионец. - Еще в тот раз, когда вас в карцер увели, я слышал, как один охранник говорил другому, что этот, – он кивнул на Вулканца, - был шпионом ромуланцев на каком-то звездолете федерации. Так что он просто маскируется под вулканца. Да ты сам погляди на него: где его логика? А когда приедут дезинфекторы и обреют всех по новой – так и вообще ни в жизнь не отличишь. Добавь пару татуировок – и вот он, твой брат-близнец. - Ну все, желтомордый ублюдок, достал ты! – вспылил Аил и бросился с кулаками на орионца, еле остальные их растащили. Тем вечером Вулканец раз за разом мысленно прокручивал эту перепалку, и странное чувство, овладевало им при произношении «дурацкого» на взгляд ромуланца имени. Сурак. Сурак. Сурак. Оно словно было знакомо ему. Но может быть, это потому, что Аил не солгал и вулканские имена действительно похожи между собой? Или именно это имя настолько известно в мире? Он мысленно повторял его про себя, пытаясь вызвать в памяти хоть что-то, – пока от напряжения не заболела голова. Тогда попытался сосредоточиться на дыхании, считая вдохи и замедляя сердцебиение. Он не помнил, откуда в нем это умение, но оно было; был непонятный внутренний хронометр, отсчитывающий время в его разуме, но временная шкала не совпадала ни с местными сутками, ни с графиком смен. Его память цепко удерживала все, что прошло за последние тысяча сто двадцать три часа или неполных сорок семь суток по этому собственному хронометру – до мельчайших подробностей, так что он даже сумел восстановить все слова, что услышал от окружающих до того, как начал различать речь. Иногда при виде клингонских дисрапторов или горной техники перед его внутренним взором всплывали призрачные картины технических схем, алгоритмов или какие-то формулы. Иногда еще что-то вспоминалось, например состав крови андорианцев или цепочки биополимеров, применяемых в бытовых репликаторах. Но помимо этих обрывочных воспоминаний за эти прошедшие 1123 часа – до того момента, как он очнулся связанный в полутемной каюте клингонского корабля (это был большой звездолет, насколько он мог судить теперь) – до этого была стена. Бездонная черная пропасть, отрезающая его от прошлого, словно до того момента его и не существовало вовсе. Успокоив дыхание и войдя в легкий транс, он, видимо, задремал и перед внутренним взором поплыли прозрачные радужные шарики и красные листья деревьев. Листья?.. Красные?.. Девушка рядом с ним смеялась… Девушка?.. Он ее не видел, но слышал стук каблучков и чувствовал ее тонкие пальцы в своей ладони... И ее прикосновение дарило невероятное ощущение, подобное музыке, играющей без звука, или гармонии, заключенной в математические формулы… Он хотел позвать ее, но обернулась другая девушка. Он знал, что это не та. Ее черные волосы были уложены в сложную прическу, обнажавшую заостренные уши. Во взгляде была холодная уверенность. «Тебя нет, - не сказала она, но он все равно услышал это в своем разуме, - это просто сон. Он навеян предстоящим ритуалом. Сны не поддаются логике…» Радужные шарики на фоне красных веток и синего неба выглядели как маленькие планеты, отражающиеся в иллюминаторах звездолета, если смотреть на них снаружи – из открытого космоса. Но они лопались, стоило лишь дотронуться. А он знал, что в одном из них спрятано что-то очень важное…