Attraction

Грею восемнадцать и у него скоро поступление. Он знает право и иностранный на твёрдое «отлично». Но всё равно проводит ночи за книгами и формулировками, чтобы наверняка. У него с собой всегда самоучитель по немецкому — а вдруг минутка, чтобы почитать? Утром лекции, днём репетитор, вечером сам занимается. Родители и одноклассники твердо уверены, что он точно поступит даже в Гарвард. Грей на такие слова улыбался и, отмахиваясь, говорил: «Да какой Гарвард?». Но такие слова льстили и вселяли уверенность, которой Грею не хватало, не смотря на всю его подготовку к предметам и вечную зубрешку. Из ряда «ночью разбуди — расскажет». Грей ведёт ежедневник, где рассчитывает график по минутам и считает дни, чтобы всё успеть повторить. Планы Грея немного рушатся из-за медосмотра, но даже там, в очередях он с книгой. Планы опять сдвигаются, когда надо идти за мед. картой и результатами. Вздыхая, он вычеркивает плаванье в четверг, чтобы не опаздывать по графику. В поликлинике пахнет стерильностью, хлоркой и бинтами. Грей никогда не любил поликлиники. Возможно из-за того, что они у него с девства характеризуется с местом, где всегда причиняли боль: то уколы, то кровь, то ещё какая-нибудь неприятная вещь. Конечно, к шестнадцати к уколам и к анализам привык, но нелюбовь к этому месту до сих пор осталась. Врач выдаёт ему карту и с каким-то сочувствующим взглядом результаты общих обследований. Грей уверен, что там всё хорошо, но всё-таки пробегается взглядом по листку. «Плюс» — это всегда хорошо. Это положительность, а значит что-то нужное и хорошее. Грей всегда был в этом уверен.

Грей видит маленький плюс напротив трёх больших букв: «ВИЧ».

У Грея за пару секунд рушатся все планы, мысли, скалы, горы — всё то, что он строил в себе. Всё то, что было ему необходимо как стимул к жизни. Ежедневник можно теперь выкинуть — он со своими планами не нужен. Свою жизнь тоже можно выкинуть — обществу не нужны ВИЧ-инфицированные. Врач пожимает плечами и говорит: — Это не приговор. Некоторые с этим диагнозом и до шестидесяти живут. При чём даже не зная, что он у них есть! — врач пытался приободрить шокировано подростка, говоря те слова, что слышит каждый, кто хоть раз видел у себя плюсик, который играет минус. Грей кивает, сжимает в руках лист и глотает ком из слёз, боли и желания завопить, или просто заорать. Жизнь разделилась на две части. На две совершенно разные части. Грей теперь обязан бороться за свою жизнь. Он хочет спросить: а не ошибка ли это? Ведь так не бывает, чтобы хорошие мальчики болели такими вещами. Но он молчит и смотрит на плюс — знает, если заговорит, то сорвётся на истеричный плач. А так нельзя. Так стыдно и не красиво. Он не один такой с тремя судьбоносными буквами в карточке. Новость горчит на кончике языка и отдаётся спазмами по всему телу. Слова на вкус горькие, терпкие, противные. Хочется выплюнуть их. Но это уже не поможет. Кто-то сыграл с ним не самую весёлую шутку и забрал из его жизни «нормальность», в которую сам себя загнал под желаниями быть с привычными стереотипами рядом. Так ведь приемлемее. Но теперь Грей знает, что жизни чхать на правила и приемлемость. Она хочет — она делает. Грей теперь тоже может вот так. Потому что не страшно, а терять уже почти нечего. Грей кивает, запихивает листок в портфель и выходит. Закрывает дверь в свою нормальную жизнь. ВИЧ — не приговор. Это Грей понимает спустя год. Вся жизнь делались по часам и на пачки с витаминами. Грею, в принципе, не трудно. Ему, с двенадцати лет делившему жизнь на минуты, не привыкать к расписанию. Он выверяет и сверяет его раз в неделю — сейчас важными стали каждые детали. Осенью лучше сидеть дома — вирусы подкосят организм и там до летального исхода не далеко. К весне пройти несколько процедур и сдать анализы — чтобы внезапная аллергия не накрыла каким-нибудь очень нежелательным припадком. Зимой одеваться теплее и глотать пачками какие-то укрепляющие витамины. Летом не злоупотреблять жарой и пить побольше. Теперь каждая пара года, казалось, отличается лишь видом профилактики. О дневном обучении пришлось забыть. А к сессии глотать успокоительные, чтобы нервы не подвели, иначе очередная ненужная простуда. Плаванье из графика исчезло первым, зато появился конный спорт — говорят, что нагрузка помогает. Грей всем говорит, что он давно привык и ему почти всё равно. Это не так. Мысли не покидают днями, чаще — ночами. Грей смотрит в потолок и думает о возможных последствиях, летальном исходе и слабом организме. О полном отсутствии родных детей и, возможно, хотя бы жены. О своей жизни, о, возможно, несуществующем будущем. Всё слилось в единые краски и буквы заглавные в начале его жизни. Грей бы хотел вырвать эти буквы из жизни, но удавалось вырывать только звуки из собственного голоса и опустошающие дни из жизни. Грей потерялся в коридорах мыслей, боли осознания и неизбежности давно произошедшего. ВИЧ — не приговор. ВИЧ — билет на улицы ужасающих мыслей. Но жить, в целом, можно. Грей не жил, не рисковал, не позволял, не мог — он пытался смириться с поперечными стенами своего диагноза. Грей в больнице чаще, чем дома — процедуры, анализы, уколы, таблетки. Грей привык к запаху и белому. Грей послушно глотал антибиотики, горькие таблетки и подставлял руки под иглу. Хуже уже не будет. В больничных коридорах, обычно, все мешались. Грей не разделял там больных и врачей. Грей рассматривает заученные стены и цветы. Взгляд срывается с окна, когда он чувствует на себе чужой взгляд. Из толпы кто-то выделился. В белом халате, с белыми волосами и светлой кожей на фоне белых стен и больничных халатов. Мужчина выделился синей папкой в руках, ровной осанкой и настойчивым взглядом в его сторону. Минуты сломались, воздух сжался до липкой массы на языке. Воздух показался приятным и даже ощущался. Ощущения повисли на нитях, застыли на сломанных минутах и окончательно распылались в пыль. Под пальцами кож. зам. кресел и нервы. Что-то… щёлкнуло? Грей развернул время и отвернулся. Лёгкое помешательство отпустило не сразу. Ещё намеренно оставалось комком в горле и задором в тёмном космосе зрачков. Хотелось ещё раз повернуться и посмотреть ему в глаза, от неловкости их настырных взглядом отвернуться вновь. Но Грей встаёт и идёт обратно в палату. Немного трясёт головой и сглатывает ненужный комок странных эмоций. Вечер окутал красным закатом и ветром на лице. Грей собрал вещи, чтобы мучиться уже у себя дома, а не в белых стенах. Грей застывает, когда видит у дверей того самого мужчину. Без синей папки, в джинсах и кофте, сверху кожанка, в руках — ключи от машины. По позвонку прошлись токи, остались где-то на кончиках пальцев, заставив застыть. Грей не верит в судьбу и в удачу после того плюсика, но теперь почему-то хочет снова поверить. Грей застывает у стеклянных дверей, когда слышит голос: — На улице ветер холодный, не замёрзнешь в своей ветровке? Токи прошлись по всему телу и что-то переклинили в мозгу. — Кто знает, — он пожимает плечам и поворачивается к нему, ловит взглядом его усмешку и белые пряди, серебряными нитями отливающимися на свету заходящего солнца. Нет. Не белый. Серебряный. — Давай, может, подвезу? Грей равнодушно хмыкает и чуть вздёрнулся в плечах, пытаясь скинуть разряды со своего тела. Но поздно. Они где-то уже явно под кожей, танцуют танго с венозной кровью. — Это значит да? — на щеках забавные ямочки, кожа розовым отливом на свете солнца. Как радуга, мать вашу. — Если вам не сложно. В машине пахнет ароматизатором, кожей и совсем немного мандаринами. В машине тепло и удобно. За окном мелькают здания, а запах впитывается к токам — Грей не против. — От чего лечишься? — внезапно спрашивает мужчина, хрустя надломанной тишиной. — А, чёрт! — он забавно ударил себя ладонью по лбу. — Я же не представился. Я Леон. Грей невольно улыбается и ловит зрачками цветной свет, что смешиваются с его светлой кожей. — А я Грей. И я не лечусь, но там я довольно частый гость. — Профилактика? — Леон чуть нахмурился, обдумывая возможные варианты. — Да, — он на пару секунд замолчал, а потом нерешительно добавил: — ВИЧ. — О, вот как. Смирился? — А что ещё остаётся? Мне жить хочется. И хотелось бы верить, что они меня пичкают чем-то действительно полезным, а не сахарной водой для эффекта плацебо. А вы там?.. — Точно не водой, в этом я могу тебя заверить. А я работаю. Врач. Как у тебя друзья реагируют на твой диагноз? — Никак, — он усмехнулся. — Тем, кому сказал, предпочли перестать со мной общаться. Теперь молчу. Люди не знают, что эта за болезнь и предпочитают сторониться. Леон кивнул и замолчал. Грей отвернулся к окну. Никто из тех, кто узнал его диагноз, не продолжил с ним общение. Н И К Т О. Поэтому, в какой-то мере, ВИЧ — это приговор. Зависящий от тебя, но не меняющий своей сути. Грей был уверен, что с Леоном они больше не пересекутся. Хотя Леон ему понравился, как человек, со своей харизмой. Он бы с удовольствием продолжал бы с ним общение, но вряд ли врачу в хорошей клинике будет интересен мальчик, болеющий ВИЧ. Грей ошибался. Леон опять появился в его жизни. Но теперь было видно: прочно и надолго. Вечер пятницы, суббота, утро воскресенье — время, когда Грею не стоит задаваться планами, потому что у Леона всегда были планы на Грея. Клубы, кафе, боулинг, кино, парк — весь комплект. Грея сначала напрягало такое внимание, но после привык. Хорошей дружбы у него давно не было. Даже не так: хорошей дружбы у него никогда не было. Грей хочет обнять Леона, когда тот заботиться о нём во время простуды. Проводит дни и ночи, таскает таблетки, фрукты, укрепляюще. Переводит в больницу для стопроцентной гарантии. Леон что-то рассказывал, разлаживая ноты своего голоса на рецепторы, и улыбался, даря лучшие укрепляющее и веру. Грей болел простудой, по ощущениям — пневмонией. Леон поправлял одеяло, по ощущениям — обнимал и отдавал всего себя. Что-то хрустело и трескалось в нём, рвалось от улыбок и касаний. Леон первый, кто знает о его диагнозе и не отдаляется от него ни на шаг. Токи ходят под кожей, плавают по крови, заставляют лихорадочно улыбаться. В знакомой машине Грей кутается в знакомую кофту и совершенно здоровый, если не считать его вечного диагноза. Леон что-то говорит рядом, нервы сдают от его взглядов и ямочек. Токи бьют на износ под кожей от смеха и случайных касаний. Грей не сопротивляется, когда они целуются в машине. Губы у него теплее кофты, а дрожь от них сильнее тока. И он исчезает. Оставляя в крови нечто новое, но Грею чхать. Целуются долго и неприлично глубоко. Обнимаются и не желают друг от друга отдалятся. Грей путается в рукавах чужой кофты и топит пальцы в серебряных нитях. По крови нечто новое несется к сердцу, стремясь надолго там закрепиться. — Знаешь, ты мне дорог, — Леон улыбается и надламывает в нём последние остатки сдержанности — не нужны они, чёрт возьми! — Я буду настырен, если скажу что-то в роде: «У тебя крутая задница, давай встречаться?» — Я буду очень прямолинеен, если скажу: «Ты круто целуешься, и я хочу целоваться с тобой в постели»? — Грей усмехается так же настырно и отбивается вопросом. — Это значит «да»? — Вот тебя и загадка на ночь, — Грей улыбается, кутается в чужой кофте сильнее и выходит из машины. — Эй! Я не силён в намёках! — почти с обидой в голосе говорит мужчина и смотрит из-под чёлки на парня. — Это значит «завтра будь у меня с презервативами и смазкой». И да, вино купи. — Грей видит недовольный взгляд Леон и почти кричит: — да, я согласен встречаться с Леоном Бастией! Вы все слышали?! Они смеются, и Грей понимает: детей у него не будет, жены тоже, зато будет самый сексуальный врач, который принял таким с широкими объятьями.