Наркотический дым

      Холодный воздух морозит пальцы, пока Тэхен старается не упасть на льду. Зима решила поиграть в серьезные игры, так что с утра уже надо кутаться в теплый шарф и осторожно передвигаться по обледенелым улицам. Но это даже лучше. Парень смотрит на белоснежные сугробы, щуря глаза, и греется об стаканчик кофе. Офис новой работы находится совсем недалеко, и идти до него в последние дни одно удовольствие. Просто потому что в такие моменты мысли примерзают к черепной коробке и не шевелятся. Ночью их выгнать намного сложнее, так что Тэхен уже вторую ночь нормально не спит. Родители долго пытались выбрать момент для разговора, но… серьезно, не стоит. Так что, он уже успел снять новую квартиру на тринадцатом этаже высокоэтажного дома с видом на снежный город. Спальный район, и по утрам там очень тихо, и лифт мягко шуршит канатами, опускаясь не менее мягко на первый этаж. И не менее внимательная, но еще и улыбчивая бабушка-консьержка на первом этаже уже начинает привыкать к молчаливому, но с неизменной квадратной вежливой улыбкой жителю. Тэхен останавливается и вздыхает, поправляя шапку, и его дергает. Он точно помнит, что так делал Юнги. Вздыхал и останавливался, отводя беспокойного любимого к свободному местечку, и аккуратно поправлял сползающую шапку, поправляя волосы. А еще, и от этого реально бросает в дрожь, улыбался одними глазами, ведя по щеке кончиками теплых пальцев. Тэхен медленно убирает руки от чертовой шапки и делает первый шаг вперед, силой воли стараясь усмирить беспокойный стук сердца. Три месяца уже… или еще? Говорят, чтобы отвыкнуть от человека, нужно, чтобы прошло не менее трех месяцев. Тэхен молча, сжимая зубы, проверяет эту гипотезу на себе. Пока безуспешно, и по ночам он не спит от холода кровати. А еще странных, липких кошмаров, от которых приходится менять постельное чаще и под горячий душ идти по утрам. Очень уж морозит, и невозможно согреться еще некоторое время. Парень заворачивает за угол и кивает охраннику, а после, сдерживая зевоту, поднимается на лифте. Интересно, эти коробки умеют сохранять в себе воспоминания? Вот как стены, которые слушают его изредка алкогольный бред. Это же тоже в некотором роде стены, сделанные, правда, из другого материала, возможно, более забывчивого тогда уж? Они помнят хотя бы одну историю в своей короткой жизни между этажами? Чьи-то поцелуи, скрытые от других, или слезы, стекающие по щекам? Тэхен касается кнопок в некой задумчивости и без сожаления давит на цифру восемь. Двери закрываются с легким вздохом. Лифты ничего не помнят. Офис уже полон различными людьми, Тэхен улыбается выстроенной из кирпичных блоков улыбкой и присоединяется к какому-то обсуждению всего на несколько минут из вежливости. Потому что уже по пути к своему месту, где несколько мониторов, мощный компьютер под столом и скомканные листы неудачных зарисовок. Кофе занимает свое место на столе, а Тэхен выползает из куртки, шапки и шарфа и с удовольствием падает в кресло, прикрывая глаза, стараясь сосредоточиться на работе.  — Не спи, а то уволю, — Мягкий голос совсем рядом выводит из ступора. Тэхен улыбается и открывает глаза, смотря на склонившегося мужчину.  — Уволишь? А как же мои работы, жизнь и голодные дети дома? — Гейм-дизайнер смеется и протягивает руку к очкам, стягивая и быстро надевая на себя, показывая язык. Джин, их главный руководитель, смеется и качает головой, забирая аксессуар обратно.  — Вот когда будут голодные дети дома, я тогда подумаю, а сейчас давай просыпайся. Нужно немного подкорректировать нашего ассасина. — Тэхен кивает, доставая графический планшет, и включает компьютер, внимательно слушая, какие правки необходимо внести. От Джина пахнет дорогим парфюмом, и находиться с ним очень весело и интересно. Тэхен изредка задается вопросом, почему при такой откровенно красивой внешности этот горе-руководитель отдела все еще смущается при виде девушек. И отрывается от разглядывания профиля, когда получает легкий удар по плечу.  — Будешь так смотреть, я начну что-то неправильное думать о тебе. Короче, что-то для арта нужно немного другое во взгляде. Начальство мечется в виде меня в искреннем желании сделать все еще лучше. — Джин сжимает губы и щурит глаза, хотя в их глубине сверкают задорные искры. Он редко сердится и, кажется, понимает каждого, нередко успокаивая и покупая различные вкусности, угощая всех подряд. Тэхен фыркает и убирает отросшую челку с глаз, давая себе обещание в ближайшее время подстричься. Кивает на очередное замечание и берет скетчбук, чтобы набросать необходимые изменения. Страницы шерстят слишком громко и раскрываются на знакомом профиле. Тэхен кусает губу и тянет руку, чтобы перевернуть, как его дергает от голоса:  — Вот это идеально. Перерисуй этот профиль на нашего персонажа. Будет вообще отлично, — хлопает Джин по плечу и медленно отчаливает к следующему дизайнеру. Тэхен молча смотрит на нарисованного Мин Юнги, собирающего посыпанные снегом ягоды красной рябины. Задумчивый взгляд, бордовые волосы и осторожные касания, такие, будто ягоды сделаны из тонкого хрусталя. Тэхен запомнил его именно таким, и сейчас отчаянно хочется проклясть утро этого понедельника и свою неуклюжесть. Он включает рабочую программу, касаясь пером планшета, и косится на кофе. Быстрыми глотками допивает горькую жидкость и уговаривает себя сделать все в лучшем виде. Лучше один раз довести все до конца и вырвать все страницы, исписанные и изрисованные едкими воспоминаниями.       Юнги будто выныривает из тумана, смотрит на свои руки, сжимающие горлышко пивной бутылки. Музыка оглушает сознание, и парень смутно помнит, как попал сюда и уже сколько сидит здесь. Юнги ведет взглядом на бармена, что улыбается ему и подходит ближе.  — Повторить? — Ловкими пальцами протирает стойку и, в общем-то, выглядит ничего так, особенно, когда облизывает губы, смотря в глаза постояльцу. Юнги подвисает немного на этом движении и мотает головой, пытаясь вспомнить, где он видел нечто подобное. У кого же была эта странная привычка облизывать собственные губы. Юнги даже имя сейчас не вспомнит, будто бы сознание затолкало его подальше, окружив зубчатым забором, через который не пролезть. И к черту тогда все эти попытки. Юнги делает новый глоток горькой янтарной жидкости и поворачивается к танцполу. Он сам не идет танцевать, да и лишние движения выводят из привычного амебного состояния, но никто же смотреть не запрещает. Тела кружатся в танце, и парень хмыкает - некоторые действительно что-то стоят из себя. Взгляд цепляется за черноволосого парня в облегающих кожаных штанах и белоснежной футболке. Его движения завораживают, заставляют сглотнуть вязкую слюну, наполнившую рот, и не отводить взгляд. И дело не только в провокационных изгибах, а еще в черных омутах глаз, что просто сжирают взглядом уставившихся на него людей. Юнги делает еще один глоток и ерошит волосы, отворачиваясь, переводя дыхание. Ловит на себе взгляд того же молодого бармена и ухмыляется, а может и правда попробовать? Сколько у него никого не было? Юнги, по правде говоря, и не помнит, какие-то обрывки собственных воспоминаний и еще чего-то странного. От этого чувства где-то цепляет и тянет слишком больно, будто вытаскивает напоказ гниль, грязь и еще что-то нежное. От этого блевать хочется и, по правде говоря, действительно хочется. Неужели перепил или организм ловит очередной отходняк? Кажется, в кармане куртки лежит пара спрятанных пачек мета. Но нет, в голове все еще приятно шумит, да и во всем теле уже привычная за несколько последних дней легкость. Но Юнги чувствует кислый комок в горле и ищет глазами нужную дверь. Пошатывается на дрожащих ногах и склоняется над унитазом. Судороги желудка отдают желчью во рту, и от этого только хуже. Парень вспоминает, что последний съеденный бутерброд был, кажется, вчера или позавчера. Да и какая, собственно, разница, какое сегодня число? Тело отзывается тупой болью, когда Юнги выплевывает и хмыкает, подходя к зеркалу, смотря на себя. По подбородку стекает капля крови, и почему-то ее путь вниз завораживает, если бы не было так плохо. Юнги открывает кран и умывается холодной водой, полоща рот, и вроде бы приходит в себя.  — Ты в порядке? — Чужой голос режет по ушам, и парень оборачивается, встречаясь с теми самыми черными омутами глаз.  — Да, — тихое, короткое и весьма в стиле Юнги. Он оборачивается обратно к зеркалу, смотря на совсем молодого парня. Он подходит ближе, принося с собой запах алкоголя и вишневых сигарет, и от этого голову неплохо так кружит.  — Чон Чонгук, — вставая совсем рядом, облокачиваясь об раковину и смотря в глаза. Юнги снова откровенно подвисает на глазах, стараясь вспомнить, где же еще он видел эти странные искры. А после переводит взгляд на губы и сам улыбается.  — Не представишься в ответ? — Чонгук внимательно наблюдает за парнем с выцветшими, некогда красными волосами, и синяками на бледной коже. Но вот что выделяется, так это благородная бледность кожи и синие реки вен под ней. Будто слишком сладкий, сахарный, и как еще только не растаял от воды.  — Зачем? Я разве похож на того, кто раздает номер телефона, чтобы потом якобы позвонить? — Юнги плюет на то, что на улице мороз, и ерошит волосы мокрыми руками, стараясь прийти в сознание или его подобие. Он пытается вспомнить, где он оставил верхнюю одежду. Он ведь пришел сюда в ней хотя бы?  — Я могу позвонить и сам. Самостоятельный мальчик, если присмотришься. — Чонгук поддерживает парня, когда он делает первый шаг и еле держится на ногах. Юнги останавливается, смотрит в глаза и как-то хмыкает странно, будто примеривается, однако зрачки совсем расфокусированы, и мутная пленка навевает на подозрительные мысли. Однако же, алкоголь, все дела, а вот теплые пальцы на запястье и дыхание по коже слишком хорошо вписываются в картинку. Чонгук следит за каждым движением, и когда горячий шепот достигает уха, пальцы сами собой сжимают бортик раковины.  — Уже присмотрелся. Лучше иди уроки делать, самостоятельный мальчик, — и тихий смех, опаляющий чувствительную кожу. Юнги собирается с силами и все-таки оставляет Чонгука одного, задумчиво кусающего губы. А куртка находится возле стойки, вроде бы под охраной того самого бармена. Юнги кивает и выходит из бара, наконец-то понимая, что он совсем недалеко от дома. Свежий ночной воздух моментально проходит по волосам, а после кусает за щеки, но парню все равно. Он горит, и желудок крутит от выпитого, хорошо, что опять не рвется наружу. Вроде бы и сознание начинает проясняться, так что Юнги медленно идет к высокоэтажке, сверкающей редкими окнами в столь поздний час. Тонкий лед уже покрыл лужи, и его хруст отдает сладким, но далеким детством. Ветер пробегает по футболке, стараясь окончательно заморозить, так что парень все-таки застегивает куртку и ускоряет шаг. Консьержка на входе в подьезд уже спит, и будить ее лучше не нужно. Лифт медленно тащит его на двадцать третий этаж, и ключ не сразу попадает в замочную скважину. А там дальше какие-то попытки согреться под душем, перекусить нечто похожее на омлет и падать на кровать, заворачиваясь в одеяло, и чего-то очень не хватает. Юнги ведет рукой по пустому месту на кровати и сжимает зубы от нежелания вспоминать, но тот забор падает, представляя воспоминания картинками. И кажется, что ведешь уже по оголенному телу, вплетаясь в каштановые мягкие волосы, и вот-вот обернется, покоряя одним лишь взглядом и медленным движением языка по губам. Юнги стонет и садится на кровати, сжимая в руках голову, будто хочет уничтожить воспоминания одним лишь желанием. И еще этот хриплый голос где-то на заднем фоне с его именем. Парень швыряет ни в чем не повинную подушку в стену и кричит:  — Сгинь нахрен с моей жизни, — и будто бы это спасает, так что вместо подушки рука и одеяло не пахнет никем, так что можно спокойно прятать туда нос и закрывать глаза. И полностью игнорировать то, что где-то в глубине квартиры кто-то будто вздохнул. Это всего лишь игры с его сознанием, опьяненным алкоголем и наркотиками. Юнги сжимает пальцами одеяло, проваливаясь в черноту собственных мутных миров, уже наполненных ядом реальности.