Наркотический дым

      Юнги уже второй час смотрит в потолок и глотает слезы. Они пачкают простынь разводами, и искусанные губы очень пекут. Он переворачивается на бок, и ему откровенно мерзко от самого себя. И слишком плохо от последствия приема наркотика. Тело, обессиленное и обезвоженное за последнее время, требует скорейшего устранения неприятных факторов, но наваливавшаяся апатия никуда не отпускает. Апатия вперемешку с депрессией и откровенным желанием резануть по венам от безысходности. Если бы кто-то смелый сейчас спросил, чего бы Юнги хотелось, он бы, не задумываясь, процедил: сдохнуть. Желательно очень быстро и без мучений, чтобы закрыть глаза и сразу стало намного легче. Парень смотрит на остальную часть кровати с некоторым подозрением. Будто бы это она, эта чертова двухспальная мебель виновата в том, что она рассчитана на двоих. А спит в ней уже несколько месяцев только один человек, разлагающийся изнутри, и оставляя свой мерзкий запах на тканях. Юнги стонет глухо и заставляет себя хотя бы сесть на кровати. От такого издевательства над организмом голова кружится, во рту вкус сена и еще каких-то гадких животных, и кажется, что под кожей шевелятся насекомые. Мурашки по коже пробегают слишком отчетливо и заставляют вздрогнуть. Голова не то, чтобы болит, но ее звон неприятно давит в затылок, а еще это настойчивое желание найти телефон и узнать, что за день сегодня хотя бы. Юнги поздравляет себя с победой, когда делает первые шаги на кухню за водой. Она будто бы освежает и успокаивает измученное тело, беря под свое крыло на время. А телефон оказывается в коридоре на полу, с десятком каких-то звонков и смс от непонятно кого. Первым непонятно кем является приехавший из своей Америки Намджун, вторым — Хосок с претензией на написание заглавной темы для его игрушки, а третьими — то, что называется семьей. Юнги не был в родном доме уже полгода и совершенно не горел желанием возвращаться туда. Не то, чтобы у них разноогласия, но тяжелая атмосфера давит слишком отчетливо, так что, пусть будет общение на расстоянии. Пока это устраивает обе стороны, и на это можно забить. Юнги касается пальцами подоконника, поджимая губы на пыльные отпечатки, и смотрит в окно. Бетонные коробки спального района навеивают скуку и отчетливое желание руками развдинуть сдвинутые тела в сторону. Они жмутся друг к другу то ли в желании защититься, то ли от недостатка свободного места, и смотрят друг на друга с подозрением. Это муравейники, в которых каждый день идет кропотливая работа ни о чем и в никуда. Стены будто бы падают, и Юнги щурит глаза, рассматривая представленный перед ним концерт из оголенных квартир. Блоки сыпятся вниз и разбиваются об землю на крошки, барабанные перепонки улавливают грохот слишком отчетливо, и пальцы соскальзывают с подоконника, обвисая вокруг тела. Парень мотает головой и пытается привести разум в порядок. Это все последствия принятых лекарств, пройдет к обеду, наверное, или к вечеру, а может к ночи. Юнги вздрагивает, нет, лучше бы не к ночи, слишком отпечатываются в мозгу картинки ненавистного силуэта. Он до сих пор помнит бархатную кожу и ее чувствительность, которую так хотелось дразнить и внимательно вслушиваться в хриплые стоны. Вести от щиколоток к внутренней стороне бедра, слушая тяжелое дыхание, и касаться вздрагивающего тела губами. Такие ласки приносят куда больше удовольствия, только вот Юнги с рыком бьет по столу кулаком и шипит от боли. Садится на мягкий уголок и едва не бьется головой об деревянный стол, в попытке выбить ненавистые в своей исключительной назойливости мысли. Парень водит по поверхности пальцем и пинает ногтем нестертые крошки вчерашнего ужина, сжимая пальцы в кулаки. Чертово одиночество, в которое он сам себя запер, и эти стены, они ведь смотрят на него слишком пристально, сдвигаясь в незаметных попытках раздавить его в своих обьятиях. Юнги вспоминает черные омуты глаз и думает, что ему это только приснилось, реальность все больше раздвигает свои границы, будто бы продажная шлюха перед клиентом. Юнги считает себя хорошим клиентом, да и платит он достаточно, чтобы получить какие-то дополнительные услуги. Да только, то ли проститутка не особенно опытная, то ли еще какие причины… Парень тает между своих миров, будто задыхается. И каждый этот оплаченный вздох отдается болью в грудной клетке и странным шепотом в голове. Юнги выдыхает с тихим стоном, и снова какой-то бутерброд застревает в горле, пока он ведет пальцем по сенсору телефона, обновляя ленту новостей. Цепляется за чьи-то жизни вместо того, чтобы думать о своей. Он не перезванивает никому, не в состоянии даже связать какие-то мысли между собой. Они теряются, стираются и откровенно ноют в черепной коробке, до боли, до хруста коверкаясь, и утилизируются в корзину. Хмыкая, встает и достает из кармана пачку таблеток, с каким-то отстраненным интересом смотря на них, и падает снова за стол. Они белоснежные и манят коснуться их снова, Юнги знает эффект, и сегодняшний день может быть таким же приятным и невесомым, как и прошедшие два. Парень улыбается кончиками губ и уже тянется к одной из них, облизывая пересохшие губы, но телефон отвлекает настырным вызовом. Юнги некоторое время смотрит на заставку телефона, слушая трек, повторяющий глухие мелодии, что когда-то были действительно важны. Смотрит обратно на таблетку, и выбор действительно становится сложным. Он хочет наслаждаться и мягко опускаться в блаженство, чтобы снова тонуть, захлестывая собственное сознание приятными волнами. Но этот чертов телефон все никак не смолкает, и таблетка катится в сторону по столу, а голос у Юнги хриплый немного. — Suga, hello! What`s up? You still don`t know English, my small friend? — Намджун в трубке смеется и откровенно издевается. — Иди в жопу, — привычно огрызается, и улыбка сама собой появляется на губах. Юнги ерошит волосы, отводя взгляд от таблеток, и встает на ноги, ходя по квартире и разговаривая. И каждый такой смех от привычных шуток отдается внутри чем-то теплым и щемящим. Юнги ни за что не признается, что это для него действительно важно, и позволяет делать вдохи намного глубже. Никогда не признается, что он действительно скучал и за эти долгие пять месяцев ему не хватало общения. Страны, часовые пояса и вечная занятость стали стеной между ними, но буквально полчаса, и вот они разобрали это препятствие. Юнги смотрит в зеркало и впервые видит на своем лице искреннюю улыбку за последние несколько месяцев. Прикрывает глаза и, кажется, чувствует себя живым. — Встретимся сегодня? — Друг меняет тему, как обычно, резко и задает вопрос в лоб. Но в его голосе слышится что-то еще, невесомое, безликое, от чего Юнги напрягается слишком и открывает глаза. — Во сколько и где? Телефон отправляется в полет на диван и, мягко ударяясь, сползает вниз. Юнги все равно, и он падает рядом, едва не сползая так же. Смотрит в потолок, после скользит взглядом по пустым шкафам, которые он так и не удосужился заполнить чем-то своим. И дыхание становится слишком медленным, спокойным, будто бы внутри не крутит от боли и не сжимает щемящее чувство того последнего, брошенного взгляда, когда можно было что-то изменить. Когда можно было бы сказать, что он все равно верит и готов утопить собственную гордость, вставшую поперек горла. Ногти скользят по мягкой обивке дивана, до боли в пальцах сжимая, и в глазах опять печет, а выдыхать действительно больно. Так, будто вместо дыхания едкий яд, что разлагает и разрушает внутренности. Выплюни его из себя и избавься от мучений. Юнги на минуту подвисает и уже встает, потому что он-то знает, что его избавит от мучений как нельзя лучше. Что подарит ему сутки без удушающей боли, окружит непролазным забором болезненные воспоминания и не даст разодрать грудную клетку ногтями в попытках пережить очередной день. Парень заходит на кухню и подцепляет таблетку пальцами, крутит, рассматривая.  — Знаешь, наверное, так и дается спасение… через чертову боль. Я возлагаю на тебя надежды, а ты тащишь меня на дно. Он того стоит, да? Он был таким же. — Смех кажется чужим, откровенно горьким, а таблетка так и остается на столе, пока Юнги вползает в джинсы и ищет чистую футболку. Он проходит мимо, обуваясь и смотря пристально в зеркало, будто готовится ко встрече со всей тщательностью, которая нетипична, совсем на него непохоже. Откровенно говоря, Юнги не хочет, чтобы его друг увидел все то дерьмо, с которым он пытается справиться. Чтобы не пачкался, не скрипел зубами от бессилия, а ведь так будет, если он узнает, какой способ самый действенный, что лечит настолько хорошо, что можно сдаваться в плен после первого же приема. Что для Юнги становится заменой реальности и от чего засыпать намного лучше, вроде бы. На улице воздух морозный, и снег слепит глаза, так что моргать приходится медленней, и глаза от этого слезятся. Юнги вдыхает и старается почувствовать что-то внутри. Оно отзывается тупой болью в грудной клетке, и кончики пальцев подрагивают. На детской площадке дети вовсю играют в снежки, и шум их голосов режет по ушам. Парень смотрит в пол, втыкая в уши наушники, и ловит как раз подъехавшую маршрутку. Хорошо, что «наше место» находится по прямому маршруту, и полупустой транспорт радует свободными местами возле окна. Юнги закрывает глаза и вспоминает о том, что шапка забытая валяется где-то в коридоре, и к чему эти мысли, когда транспорт все дальше увозит его от родной обители? Он не отвечает на вопрос, становится немного хуже, апатия и смена настроения выматывают нервы по волокнам, пока не показывается его остановка. Парень улыбается другу, устроившемуся за их столиком, и падает рядом, просто рассматривая и впитывая немного забытые черты лица. Скользит по эффектно уложенным волосам, ямочкам на щеках и очередному придуманному неугомонным Намджуном стилю. Они не протягивают руки для рукопожатия, не говорят слов, только смотря друг другу в глаза и улыбаясь, через эти улыбки передавая всю необходимую информацию. Только вот Намджун скользит по пустующему месту рядом, приподнимает бровь и кивает подошедшей официантке.  — Ты что будешь? Самое калорийное и жирное блюдо, пожалуйста, видите, моего друга скоро снесет ветром. — Девушка вежливо смеется на подобный заказ и внимательно записывает, кивает, что будет готово в течение пятнадцати минут.  — А Тэхен где? Не захотел поупражняться со мной в знании английского? — Намджун улыбается, но эта улыбка медленно тает, когда Юнги поднимает на него жесткий взгляд и молча сжимает кулаки. Между ними молчание в полминуты и легкий кивок головы.  — Мне стоит спрашивать? — на грани вежливости с понятным интересом. Слишком многое изменилось, пока твое время занимали записи треков, Намджун. Очень многое было поставлено на то, чтобы вычеркнуть из памяти, вырезать по силуэту и реально начать ненавидеть, превозмогая желание снова вдохнуть запах родного тела.  — Нет, тебе не стоит спрашивать. Совершенно точно не стоит даже упоминать это имя при мне. — Голос у Юнги хриплый и слишком спокойный, но Намджун хорошо знает, что это показушное ледяное спокойствие плавится огнем внутри. Сгорает в своем же пламени, и едкие остатки выливаются потом в редкостный по масштабам запой или нервный срыв. Они отвлекаются на принесенные блюда и болтовню о всякой ерунде, а еще Юнги все-таки показывает свой фирменный фак, когда Намджун снова начинает дразнить английскими словами. И дикий смех по кафе до самого вечера, когда хочется жмурить глаза от удовольствия и спокойствия. Алкоголь идет слишком хорошо и вливается в сытый желудок дополнительными приправами, и Юнги действительно млеет и расслабляется, слушая о похождениях друга. Ему тоже многое хочется рассказать, но по факту это все касается неприятной для него темы. Он знает, что Намджуну хочется узнать, и он намеками легкими пытается развести на разговор. Так что Юнги перебивает быстрыми едкими словами, выплевает ненавистные воспоминания.  — Мы… Я и он уже три месяца не вместе. Из-за чего? Из-за него, и это веская причина, чтобы начать жить заново. Намджун замирает и смотрит до отвратительного внимательно, смотря в израненные болью глаза, и подбирает слова, которые заставят рассказать больше. Которые не отпугнут своей настырностью, ведь они знают другу друга уже достаточно времени, чтобы очертить границы дозволенного.  — И как тебе новая жизнь? Юнги почему-то хрипло смеется, сжимая дрожащими пальцами телефон в кармане. Намджун пугается какого-то странного предчувствия внутри и этого чужого блеска в знакомых глазах. Осматривает уже пристально, отмечая болезненную бледность и тени под глазами, которые совершенно не от недосыпа. И смех этот наполнен горькими нотками какого-то знакомого чувства. Он где-то видел подобное, шатаясь по ночному Нью-Йорку, избегая темных переулков. Намджун прикрывает глаза, отгоняя неправильные мысли из головы. Это невозможно и просто от перелета в самолете. Он достаточно хорошо знает Юнги, чтобы не верить своей интуиции.  — Мне хорошо в новой жизни. Правда хорошо. — Глаза у Мина сверкающие, и улыбается он уже по-другому, и Намджун кивает, да, сейчас в порядке, вроде. Он верит.       Тэхен сидит на полу в темной квартире, и единственная лампа скользит светом по профилю в скетчбуке. Вырванные и скомканные листы валяются рядом, и на каждой запечатленный силуэт. Чем он думал, беря его с собой, там, где решился начать все с начала? Почему не выкинул вместе с остальными вещами, которые так и остались где-то на помойке? Тэхен кусает губы до острой боли и швыряет альбом в стену, где он жалостливо сползает на пол, сминая листы. Парень стонет от боли, как побитый щенок, и прижимает руку к груди, где отчетливо и противно бьется сердце в своей неизменности. Ему нестерпимо, до ора противно от одного лишь желания коснуться любимого лица. Поправить челку и заглянуть в глаза, будто бы еще нужно разрешение, чтобы касаться сладких губ. Будто бы они не выучили друг друга, не ласкали до утра и, смеясь, сбегали с работы, гуляя по городу. Ногти скользят по полу, и Тэхен падает на него с широко открытыми глазами, дыхание становится каким-то слишком спокойным, только слезы скатываются и собираются вместе. Нервная система так долго не живет, хотя она и устроена выдерживать больше, но и у нее есть границы дозволенного. Ты нарушил ее, и поэтому потеря времени и шум в голове, где для мыслей больше места не нашлось. Они обходят стороной, пока парень судорожно пытается вернуться к самому себе, прикрывая глаза. Хотя, может быть так будет легче для них? Может быть так и умирают от тоски и неимоверной грусти? Тэхен не хочет пробовать, только молча смотрит в глаза своему слишком точному рисунку, в глазах которого отчетливо отпечаталась улыбка. Он вспоминает, что рисовал по случайно сделанной фотографии. А сейчас он убивает его через расстояние, сжимая в руках фотоаппарат. — Отпусти меня, пожалуйста. Я не могу больше, не готов совсем, — хрипло, будто лезвием по венам тишины, и как-то закрывать глаза становится легче. Погружение в темноту слишком спокойное, и последние слезы застывают на щеках и носу. Организм слишком вымотан и изранен, ему нужен отдых, передышка до следующего дня, когда солнце попытается в очередной раз порадоваться за миллиард сломанных внутри людей. Дальше должно быть проще.