Наркотический дым

      Юнги уже несколько минут смотрит на испачканную подушку, касаясь засохших капель крови кончиками пальцев. Мысли в голове ворочаются с трудом, а внутри пустота, в ней тонешь и не видно границ. Парень вздыхает и отводит взгляд, натыкаясь на молчащий музыкальный центр, он даже не помнит, как выключал его, засыпая под утро. Юнги встает и, пошатываясь, идет к ванной по коридору, залитому светом солнца. В желудке что-то переворачивается, и Юнги хрипит, резко открывая дверь туалета. Его снова рвет кровью вперемешку с жалким ужином. Слабеющими пальцами вытирает пот с лица и стекает на пол, судороги проходят по организму, во рту горько и противно, но улыбка разрезает губы. Он прекрасно чувствует физическую боль, ломающую кости и разрезающие вдоль и поперек мышцы, но внутри ничего нет. Он может дышать, вдыхать противный воздух в легкие и не задыхаться от почти забытого запаха, может вспоминать лицо с веселыми искрами глаз, но внутри не дернет. Парень, пошатываясь, выходит, пока канализация растворяет в себе части внутренностей. Вода освежает, и Юнги плещется с некоторым удовольствием, отогреваясь под теплыми каплями. Облокачивается об холодный кафель, облизывая влажные губы, внимательно слушает стук собственного сердца. Оно спокойное, но колет где-то сбоку, будто из последних сил выбивая удары. Юнги едва не падает, по телу все сильнее распространяется ухудшающая жизнь слабость. Полотенце спадает где-то ближе к комнате, где осколки разбитой бутылки и острый запах алкоголя. Засохшие пятна крови на полу и общая картинка  вызывают желание спалить это подобие на жилье к черту. Юнги переступает осколки и одевается, ероша сухие, торчащие во все стороны волосы, и поворачивается на звук дверного звонка. Медлит, с трудом соображая, что нужно открыть, тело отказывает реагировать даже через несколько настойчивых нервных сигналов. Бросает взгляд на пустую пачку таблеток и кидает ее куда-то за музыкальный центр, чтобы не было видно.  — Кто? — Голос все еще хриплый и чужой. Юнги сам пугается его, зависая ненадолго, лишь по знакомым ноткам друга понимая, что можно открывать дверь. Намджун улыбается широко и приветливо, в глазах хитроватые искорки, и первые же слова заставляют фыркнуть.  — May I come in? Юнги смотрит несколько минут и молча закрывает дверь, делая три медленных и глубоких глотка успокаивающего воздуха, и неспешно открывает дверь.  — Наговорился? — делает шаг назад и ухмыляется, смотря на недовольное лицо друга, тон у Намджуна язвительный и обиженный немного. - Твоя гостеприимность должна войти в топ неприятных привычек мерзких людей, — скидывая кеды, и стягивает теплую куртку, выпутываясь из шарфика. Юнги пожимает плечами и молча прикрывает дверь в свою комнату, закрывая от друга вторую сторону своей жизни. Оборачивается, натыкаясь на вопросительный взгляд Намджуна, и молчит, отводя взгляд. Парень пожимает плечами и уходит на кухню, шумит там водой и чайником, взявшим на себя работу растянуть неловкое молчание. Юнги не решается идти вслед за гостем, садится на край дивана и кусает губы. Он прекрасно понимает, что пришло время окунуть своего друга в неприятную тему, потому что он увидит, заметит. Парень рассматривает бледные руки с синими руками вен, и почему-то хорошо, что на них следов нет. Он не замечает, как Намджун опирается об косяк и рассматривает его.  — Ничего рассказать не хочешь? Юнги замирает и не оборачивается, улыбка разрезает губы, горькая, болезненная, а сознание все никак не собирается в части, будто рассыпанное, а после стертое в пыль. Парень молчит, мотая головой отрицательно, отводя взгляд, когда Намджун останавливается перед ним и смотрит внимательно, уже сканируя взглядом. Проходит по выцветшим, некогда имевшим насыщенный красный цвет, волосам, дрожащим и искусанным губам, по бледной и болезненной коже. Скользит по рукам, мысленно поздравляя себя, что хотя бы не колет, но быстрым движением сжимает челюсть и поворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза расширенными зрачками. Внутри что-то с хрустом клацает от злости, и внутренняя боль распространяется по венам как яд. Намджун отходит и рывком открывает дверь в комнату, едва не наступая на осколки, с трудом сглатывает комок в горле и замечает капли крови на белоснежном постельном белье, какие-то царапины на обоях и музыкальный центр, перемигивающийся зелеными огнями. Внутри сжимает до боли, хочется стукнуть по стене, но Намджун оборачивается, сдерживая внутреннюю злость, смешанную с омерзением.  — Новая жизнь, да? Ебанный же ты пиздец, — шепчет глухо, еле успокаиваясь, чтобы не приложить головой обо что-то, выбить всю эту дурь и вместе с ней вернуть того Юнги, что практически полностью изгнан из этого тела. Стерт, и его практически не существует, только боль в глазах этого существа.  — Расскажи мне все, — не просит, а приказывает, и Юнги реагирует мгновенно, напрягаясь и покрываясь жесткими иголками, в нежелании подчиняться. Адреналин впрыскивается в кровь слишком несвоевременно, и усталость распространяется по телу вместе с омерзительным чувством собственного ничтожества.  — Иди нахер, Намджун, я сам с этим разберусь. Это только мое дело, — шепчет тихо, не в состоянии контролировать выступившую наружу злость. Пульсирующая боль в голове все больше распространяется, а где-то под ребрами неприятно колет. Намджун ухмыляется грустно как-то и бьет, не жалея, поднимая к себе за шиворот футболки и шипит бешено:  — Твоим делом это было когда-то давно, ясно? Рассказывай мне все сейчас же. Что с Тэхеном? Почему расстались? Почему я нахожу тебя в таком состоянии? Ты ширяешься чем-то, что ли? Юнги замирает и сглатывает кровь, заполнившую рот, и от этого желудок крутит. Место удара болит, силы Намджуну не занимать, а юлить сейчас очень сложно. А вот знакомое имя выводит из счастливого неведения, воспоминания бьют по голове и по внутренностям. Юнги снова плохо, снова хочется забыться в чем-нибудь, он боится вспоминать, а сердце выбивает бешеный ритм. Юнги обессиленно елозит по дивану и смотрит в стену, избегая прямого взгляда. Намджун только открывает рот, но Юнги качает головой и показывает, что нужно немного времени. Ему нужно вспомнить, пробраться через иллюзии и вытянуть правду наружу, но действительно ли это нужно? Ирония ведь в том, что Юнги не помнит правды, ее вырезали ножом, оставив только единственную мысль, которая и кажется важной. Она пульсирует красным цветком боли, и шипы впиваются в сердце, и крутит до кровавых ран.  — Он мне изменял, я не простил, — шепчет тихо, вспоминая тот самый последний взгляд Тэхена и надежду в глазах. Внутри снова рвется от ударов, иголками тыкает в сердце, и пора корчиться от боли, но Юнги слишком устал. Тяжесть на плечах увеличивается в несколько раз, и от этого физически больно, а еще больнее от взгляда друга. Юнги ведь не дурак, видит тоже слишком многое в этом сжимании кулаков и тяжелом дыхании, только вот улыбка от этого снова рвется, будто бы чужая боль действительно успокаивает собственную.  — Ты сам это видел? Откуда ты вообще это знаешь? — Намджун садится прямо на пол, скрещивая ноги и наблюдает. Ему нужно вытащить эту правду, размотать из стянутого болью клубка и разделить на двоих. Мысли проносятся быстро, складываясь в сочетания и расшивая картинку нитками ослепительного красного вперемешку с черным. Намджун ловит себя на мысли о том, что ему самому тошно находиться здесь, и пока Юнги кусает губы, он открывает балкон, впуская свежий холодный ветер. Дышать становится немного легче, пока он не слышит тихий ответ.  — Я не помню. Мне так...кажется, я считал это правдой — Юнги падает на диван и поджимает ноги, стараясь не околеть от холода, но эта свежесть действительно спасает, вроде бы. И спать снова очень хочется, и все равно, что кто-то рядом, сознание попросту сползает в темноту, туда, где нет воспоминаний. Телу срочно нужна помощь, немного сил, абсолютно чуть-чуть внимания к его нуждам. Намджун поворачивается, хлопая себя по лицу рукой, и набирает номер телефона - осталось дернуть за еще одну ниточку, чтобы картинка полностью встала в рамку. Это необходимо сейчас, ведь не может быть все так просто, так по-детски глупо.  — Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. — Женский голос вежливо сообщает о том, что последний участник, самый нужный паззл, не хочет сотрудничать. Его черты блекнут, и поймать не удается. Намджун попытается сделать это после, он найдет решение этого уравнения.  — Он тоже начал жизнь с чистого листа. — Юнги не открывает глаз, все сильнее погружаясь в собственное беспамятство, голос хрипловатый и расслабленный. Ему все труднее сказать хотя бы что-то, из последних сил собирая буквы в памяти. Намджун закрывает балкон и стягивает покрывало, укрывая заснувшего друга. Садится на пол, устраиваясь удобней, и думает, закрывая лицо ладонями, поворачивает голову, всматриваясь в лицо, и от вида больно очень. Тэхен, ты действительно смог такое сделать, довести его до такого одной лишь ошибкой? А как же сияющие глаза при касаниях, смущение, когда Намджун заставал их при откровенных поцелуях. Ты действительно мог?..       Тэхен не замечает ничего вокруг, ведя пером по планшету. Пустота всасывает в себя каждую эмоцию, а губы уже ощутимо болят от постоянных покусываний. Очередное движение языка лишь раздражает сильнее, и парень едва не шипит, но не отвлекается. У ассасина теперь взгляд глубже, а профиль ощутимо красивее и четче. Он смотрит немного опасно, но как и хотел Сокджин, периодически проверяющий работу. Рука внезапно соскальзывает, и длинная полоса разрезает лицо надвое, Тэхен смотрит на это с некоторым раздражением. Он выпит абсолютно полностью, но оставлять на завтра эту работу не хочет. Поднимает взгляд и замечает, что он единственный в офисе, а за окнами давно темно, и даже звезды проглядываются между седых туч. Внутри впервые отзывается болью, не хочется возвращаться в квартиру, где стены впитывают в себя боль, будто живительную влагу. Тэхен дрожит странно и понимает, что он даже не вставал на обед, и сейчас желудок неприятно крутит до легкой боли. Парень нажимает сочетание клавиш, отменяя последнее действие, и сохраняет рисунок, сдергивая наушники, в которых уже несколько часов одна и та же мелодия. Она шла мимо сознания, лишь фоном, и как-то все равно на это. Парень вздрагивает, когда на стол ставится целая упаковка пиццы, а Сокджин подпихивает рядом стул, устраиваясь удобней. Запах еды вызывает моментальную реакцию, и в желудке жалобно заурчало.  — Что смотришь? Жуй давай, а то скажешь потом, что еще и голодом мучаю на работе. — Мужчина открывает пиццу, и просить дважды не нужно. Тэхен отрывает кусок и с наслаждением лопает, и становится намного легче. Сокджин улыбается довольно и смотрит на почти законченный рисунок с легким прищуром. Рассматривает со странным блеском в глазах и осторожно спрашивает:  — Я так понимаю, вы были близки? Тэхен отвлекается от еды и бросает взгляд на работу, с трудом сдерживаясь от язвительного и желчного комментария. Отводит взгляд, успокаиваясь, и, прожевав, говорит глухо.  — Когда-то давно, в прошлой жизни. Они замолкают на несколько томительных минут, Тэхену неловко очень, а Сокджин не говорит ничего, рассматривая арт с особой тщательностью. Отвлекается наконец-то и улыбается довольно, замечая, что коробка почти опустела, подавая воду и вставая.  — Жуй, ребенок, и не смей больше пропускать обед. Еда — это богатство этого мира, и оно останется с тобой во всех жизнях, — делает паузу, со смехом добавляя, — как и жирочек на животе. Смех искрами разрезает тишину офиса, пока начальник ждет собирающегося Тэхена, не позволяя ему задерживаться и дальше. Неловкость пропадает почти сразу же, и охранник на входе кивает на прощание. Они расстаются у светофора, недалеко от парковки, где Сокджина уже нетерпеливо ждет заскучавшая машина.  — Чтобы завтра вовремя был и никаких опозданий, — добавляет со смехом, пока Тэхен возмущен и надувает щеки, смотря шутливо, и фыркает смешно. Укутываясь в теплый шарф и поправляя шапку, поднимая обещаниями о стрижке дополнительные баллы приоритета.  — Голодные дети, сэр, помните о голодных детях, ждущих меня дома. Начальник смеется в голос, так открыто и задорно, и с трудом кивает, махая рукой, и неспешно направляется к машине. Тэхен замирает с квадратной улыбкой и вдыхает ночной воздух до конца, так, что легкие отзываются легкой болью. Ведет плечами, и зеленый человечек на светофоре подмигивает ему, отсчитывая секунды. Дома стены осторожно ощупывают хозяина и недовольно ворчат, снова засыпая. Тэхен пожимает плечами и до поздней ночи рисует новый скетч, не вырывая больше листов и пачкая пальцы от карандаша. И засыпает на удивление спокойно, только резко очень, без возможности больше открыть глаза за эту ночь.