Наркотический дым

      Юнги смотрит в стену и кусает пересохшие губы, сжимая и разжимая пальцы, будто бы это успокоит или перекроет мысли. Но это ни черта не помогает, и за людьми наблюдать совсем не интересно, парень моргает медленно, мозг уже сам хочет отключиться, и все эта недельная ситуация откровенно напрягает. Намджун не уходит далеко и постоянно держит под контролем, разговаривает часто, подсовывает тексты, от которых воротит очень, и Хосок с его музыкой для игры чуть было не послан нахрен в минуту очень плохого настроения. Юнги не признается, но медленно скатывается в темноту, которая оказывается намного холоднее и запутанней. Ему улыбаться для Намджуна физически больно и разговаривать на отвлеченные темы тоже. А по ночам он уже не видит цветные сны и не чувствует мягкие поцелуи на губах, он смотрит на странный лес без выхода и бродит в нем до самого утра. До утра настоящей реальности, просыпается на рассвете и больше не засыпает до поздней ночи, тыкаясь в углы каждый час, и покорно выходит на прогулку, утыкаясь в шарф, потому что вроде как полезно бывать на воздухе. Но Юнги бы с таким же эффектом открыл окно в комнате и замотался в одеяло, но не спорит с другом, обращая внимания на яркие витрины, украшенные новогодними бантиками. Он касается их пальцами и видит в отражении себя, сливающегося с серой реальностью и грязным снегом.  — Юнги, ты идешь? Голос выводит из странного состояния, но мысли не уходят никуда, парень опускает голову, рассматривая асфальт, и холодно очень внутри. Он не помнит первые дни, когда было еще откровенно плохо физически, но сейчас все намного хуже. Внутри настолько паршиво, что еще немного, и Юнги сам попросит о дозе. И дело уже не только в том, что в той чаще он видит знакомый силуэт, а еще в том, что собственные слова отдаются эхом, и понимание о страшной ошибке всплывает все чаще. Он сам набирал номер Тэхена, несколько раз слушая слова о том, что абонент сменил номер, и иногда это становилось реальной помощью, а иногда Юнги сидел до рассвета без возможности нормально дышать.  — Да, — шепчет и поворачивается к Намджуну, идет рядом, опустив голову, будто рассматривать чужие ноги намного лучше, чем вглядываться в безучастные лица. С Ним никогда такого не было, по типу плохой погоды или орущих детей, ультразвуком проникающих в мозг и уничтожающих его подчистую. Юнги подозревает, что дело в улыбке, которая сама собой появлялась на лице и жила там круглосуточно, даже во сне. Или в постоянном эгье, а может в ребячестве, возможно, что такое носит имя «наивность». Юнги не хочет продолжать, останавливается уже второй раз за всю недолгую прогулку и молча разворачивается, напоследок произнося:  — Я сам хочу прогуляться, — поворачивает голову, улыбается на подозрительный взгляд и добавляет: — Что? Ты все равно заметишь, если я буду под кайфом. Мне смысла нет ширяться. Намджун кивает нехотя и отпускает от себя худую и серую картинку, кутающуюся в куртку. Ему как-то плохо и омерзительно на душе, это утомляет очень сильно, и он тоже просыпается на рассвете вместе с Юнги, потому что сон уже стал очень чуткий. И друг его вроде бы неслышно идет на кухню, делает себе чай и сидит до восьми утра, пялясь в окно и рассматривая чужие провалы, прикрытые стеклами. И от того, как за минутами идут часы такого молчания, хочется самому выпрыгнуть в окно. Намджун мотает головой и решает довести дело до конца, не сдаваясь, и к черту собственное состояние, только бы вернуть нормальное подобие на улыбку. Будто бы он не замечает, как Юнги пересматривает фотографии у Чимина и пишет ему огромные куски текста, стирая через несколько минут. И действительно же, что случилось между ним и Тэхеном? Юнги вдыхает запах улиц и чужих жизней слишком глубоко, боясь задохнуться от боли, и кусает губы до того, что они опухают уже и кажутся ярким пятном красноты на бледности тела. Парень ловко уворачивается от людей и даже толком не слушает, какую песню в наушниках поет любимая группа. Он смутно видит зеленый, и вроде бы нужно идти, но не может сделать шаг, пока его толкают и шипят о том, что он мешает. Юнги закрывает глаза и идет вперед на ощупь, слушая откровенную ругань, спотыкаясь об чужие слова, ему кажется, что осталось совсем немного. Он через темноту чувствует огонек светофора и делает шаги немного быстрее, налетая на кого-то, и этот кто-то осторожно ловит его лицо в ладони. И касания нежные, осторожные, такие, от которых чувствуешь себя действительно хрупким и драгоценностью, а водопады чувств сносят плотины, несут вниз грязь и обломки протухших кораблей. Юнги не хочет открывать глаза, а его никто и не просит, только одна рука опускается вниз, и берет его холодные пальцы в свои, и нежно тянет за собой, переводя через дорогу, пока не загорелся красный. Они идут между временем, нарушая законы пространства, умело уворачиваются между отпечатками чьих-то судеб, замерших в одном-единственном цикле. Спотыкается возле бордюра, едва удерживается на ногах, и нежные руки уже не успевают его поддержать. Парень чувствует кожей впившиеся камушки асфальта и его жестокую шершавость. Он разбивается на сотни осколков, замирая и собираясь заново за доли секунд, возвращаясь обратно в свое неустойчивое сознание. Юнги медленно открывает глаза, рефлекторно делает шаг, и дорога впереди кажется совсем легкой, если бы не красный свет и взвизгнувшая тормозами машина. Тело инстинктивно делает шаг назад, пока машина летит вперед в опасной близости к нему. В ушах безумный стук сердца, Юнги сглатывает от испуга, он смотрит на дорогу, которую так и не перешел, и прекрасно знает, чьи касания чувствовал на своих руках. Кто закрывал ему глаза и смеялся бархатно на ухо, водя по квартире и помогая изучать все тактильно, шепча об изменении чувств и их обмане. Чье дыхание и смех до сих пор отдаются в сознании и без таблеток, а переплетение пальцев вырезают на душе надпись, готовую положить начало конца. У Юнги неистово кружится перед глазами и он опирается плечом о знак предупреждения «Осторожно, дети!». Дышит часто, тяжело, и судорожно достает телефон, набирая номер, и ждет гудков. Они тягучие, как карамель, и так же медленно сжирают изнутри, как паразиты, облепив остатки души. Он набирает еще раз, когда Хосок не отвечает первый раз, тапает по кнопкам с каким-то остервенением и едва не кричит в телефон, моля о помощи. Он готов найти этого засранца Тэхена, готов молить о прощении с просьбами вернуть свет в его хрупкий мир, если только Хосок возьмет чертову трубку. Пожалуйста, только сейчас, когда страх сломаться внутри намного сильнее быть униженным собственной гордостью, совершившей ошибку. Которая не позволила исправить это, когда Тэхен был отчаянно близко, до дрожи любимый, до одурения только мой. Гудки обрываются, абонент не может принять звонок, и что-то внутри ломается с таким остервенелым хрустом, что парень просто прячет телефон и опускает голову. Облизывает губы и слышит лишь шелест внутри, а чернота затапливает внутренние органы, изъедает их желчью, растворяет в концентрированном яде, и их больше не существует. Пустышка. Юнги касается груди, и кажется, что может попросту проткнуть самого себя, не наткнувшись на препятствие в виде костей. Он не чувствует свежесть ветра, не может осознать, что ему холодно или то, что трясет крупной дрожью. Система вычеркивает его методично, жестоко и до ужаса повседневно. Пачкает ровную надпись черными чернилами ровной, не дрогнувшей линией, и отправляет душу в расход. Юнги чувствует нутром, как скрипит кончик пера по бумаге, разрывая хрупкие волокна и изничтожая его изнутри. А вслед за ним еще миллиарды незнакомых имен и фамилий, да и впереди тоже, израненных такой же линией, как приговором. Юнги поднимает голову наверх, вглядываясь в серость неба с полубезумной улыбкой, острая боль настолько жжет, что ему дышать невозможно. А он решает и не вдыхать морозный воздух, зачем ему этот кислород, если он уже один из мертвецов? Они же не существуют больше, не чувствуют ничего и только засоряют пространство и землю своими телами. В них, а особенно в нем, больше нет души, нет каких-то рамок или сдерживающих границ, он абсолютно сломан, и чернота вытягивает из него последние кусочки некогда существовавшего Юнги. Перемалывает его кости с методичностью и пустотой в мутных, слепых глазах, этому чудовищу не позволено даже видеть, кого он пожирает на этот раз, оно уже и счет мертвых не ведет. Парень все так же смотрит в небо, и мысли сами собой растворяются в голове, отпадая сухими записками, сгорающими в огне. Больше не осталось ответов на невысказанные вопросы, точнее, Юнги уже и вопросы задавать некому, он упал настолько далеко в бездну, что его собственный свет погас в непролазной темноте, и его не зажечь. Телефон в кармане вибрирует внезапно и прерывает мелодию в наушниках, на экране отображается входящий вызов от Хосока, и пальцы сами ведут к красной трубке, скидывая уже ненужный звонок. Это не имеет значения в этот момент, и обратного пути нет, а значит и друг больше не сможет помочь.  — Немножко не успел. Совсем чуть-чуть, — Юнги шепчет очень тихо, голос чужой, измазанный чернотой, как сажей, и идет домой через дворы. Ему уже не холодно, и не отвлекает ничего, да и в лица он смотрит спокойно. Только теперь людей пугает темнота в глазах, поселившаяся в этом теле настолько хорошо, что просто лучше уступить дорогу, чем стараться перечить. Намджун дома и удивляется на улыбку и купленные сладости, которые обычно Юнги игнорирует. Сам ставит чайник и задумчиво смотрит в окно, пока вода нагревается, и у него в глазах друг больше не находит боли. Ничего не находит, поэтому касается руки и разворачивает к себе лицом, вглядываясь в глаза. Намджун смотрит долго, закатывая рукава кофты, очерчивая взглядом чистые и синие реки вен. Встречается с насмешливым взглядом и отворачивается на тихие слова.  — Не веришь.  — Не то чтобы не верю, но ты сегодня намного лучше выглядишь. Внезапно просто. Юнги улыбается, делает чай и пожимает плечами, ему больше не нужно прилагать усилия, чтобы хоть как-то держаться, не нужно пытаться быть живым. Ему все равно, и эта абсолютная власть над собственным телом и мозгом немного пьянит.  — Пойду в парикмахерскую завтра. Хочу свести этот дурдом на башке, — указывает на волосы и делает первый глоток, довольно жмурясь. И снова равнодушие внутри никак не реагирует на кивок друга, он действительно хочет изменить себя. Начал новую жизнь, как и договаривались. Начал все заново, пусть даже и в договоре купли-продажи он снова проиграл. Жестоко прогадал, отдав за нечувствительность свою душу.       На часах давно перевалило за полночь, но оторваться от листа слишком сложно. Тэхен ведет карандашом по листу, высунув кончик языка от сосредоточенности. Точечные черты лица уже проглядываются на листе, и ни одного намека на знакомое лицо. Тэхен учится рисовать так, чтобы память больше не подсовывала картинки из прошлого, он методичен и последователен, так что все получится. Значит еще один осторожный росчерк губ и взлеты бровей, пока память тасует разнообразие лиц. Тэхен любит эти головоломки, когда можно задать выборку по определенным условиям и вспоминать встреченных на пути людей, сорванные отпечатки лиц по пути на работу. Парень очень осторожен с уголками губ - одно неверное движение, и его персонаж полностью поменяется. От каждой мелочи зависит слишком многое, так что Тэхен отрывается на минуту, затачивая карандаш посильнее, выдыхает, наклоняется над рисунком и застывает. Свет ложится ровными линиями на лице, но пугает не это. У парня руки начинают дрожать, когда он вглядывается в глаза своего рисунка и отчетливо слезы видит, скатывающиеся по лицу. И боль в нарисованных глазах, просящая и требующая немедленной помощи, а недорисованные губы сами искривляются в подобии кривой улыбки, натягивая на себя отголоски чувств. Тэхен закрывает глаза и бросает карандаш, пачкая осколками грифеля рисунок, ему страшно и жутко немного, а еще он устал от странного чувства в груди, преследующего целую неделю. И это не изгоняется улыбкой, вкусным мороженым в разгар морозов и фильмами по ночам. Это нечто шепчущее в ухо из самых глубин души, как пойманный зверь, молящий о помощи, запертый в клетке испугавшимся охотником. Тэхен ерошит волосы и качает головой, смотрит на рисунок и безжалостно комкает, выбрасывая в мусорное ведро, состоящее из разнообразия скетчей и черновиков. Встает из-за рабочего стола и отправляется спать, ему надоело это, и, проходя мимо телефона, он почему-то зависает немного, крутит в руках и проверяет будильник на завтра. Все в порядке, Тэхен, завтра будет новый день, в котором тебя не потревожит погибший зверь, он когтями разрисовал запертую на засов железную дверь в попытке передать страшную весточку. Он закрыл глаза совсем недавно, выдохнув тяжело напоследок и спрятав влажный нос в мягкую шерсть, остерегаясь собственного холода. Зверь растворится спустя еще неделю, которую безучастное время заберет из твоей жизни вместе с обрывками красной нити, которой связывают родственные души при рождении. Тэхен зависает на мгновение и, пожимая плечами, устраивается под одеялом, выдыхая осторожно, выпуская тяжесть из своей души. Да, именно в этот момент последние осколки выходят из тебя, одновременно с кольцами дыма на другом конце страны, пачкая чужие легкие. Огоньки города гаснут, засыпая, а кто-то рядом с листом смертников ставит безучастную галочку возле твоего имени, Ким Тэхен. Ты определенно знаешь, что у него больше не осталось времени.