Наркотический дым

      В знакомом клубе шум давит на уши, и от него некуда скрыться, в организм медленно доливается алкоголь, доводя до нужной кондиции, которую Юнги еще умеет определять. Разноцветная жидкость в стакане исчезает с каждым глотком, парень не умеет пить долго и рассусоливать на несколько часов, по крайней мере, на данный момент эффект нужен совершенно не такой. Юнги кивает знакомому уже бармену и просит повторить. Легкость в организме мешается с легким головокружением, создавая разнообразие цветовых эффектов на расставленных бутылках позади бармена. Юнги касается губ в задумчивости, Намджун съехал уже больше недели, убедившись, что с другом все в порядке. Даже в парикмахерскую с ним сходил, где из выцветших волос Юнги сделали молочную красоту. Но всего этого недостаточно, чтобы из души сдвинулись мертвые плиты могильной земли, которым очень даже комфортно внутри Мин Юнги. Парня, впустившего по ошибке всех демонов ада в свое хрупкое тело. По коже отчетливо дрожь, как от чьего-то пристального взгляда, и повернуться, посмотреть в ответ слишком заманчиво. Поэтому снова черные глаза напротив и облаченное в кожу и черную футболку тело слишком привлекает в себе внимание. Заставляет скользить взглядом про стройным ногам, возбужденной от танцев грудной клетке и только тогда ухмыльнуться довольно.  — Ты здесь живешь, что ли? — Юнги перекрикивает шум окружавшей их музыки, наклоняясь поближе к уху Чонгука. Парень уже удобно умостился на соседнем барном стуле, заказывая и себе напиток. — Я бы так не сказал, — тянет, задумавшись всего на секунду. Кивком головы благодарит за напиток и губами подцепляет трубочку, оборачиваясь к Юнги и улыбаясь. — А как бы сказал? — Мин откровенно ведется на скользящий по трубочке кончик языка и хмыкает довольно, отпивая от своего напитка еще пару быстрых глотков. Алкоголь жжет в груди приятно и согревает очень хорошо, к черту, что с каждым вздохом в голове сильнее шумит, а музыка давит на уши, вплетая в свой собственный ритм. — Сказал бы, что ты тут редко появляешься, но я терпеливый. Очень. — Чонгук смотрит в глаза, и правильно расставленные акценты вызывают интерес в глазах собеседника. Юнги смеется хрипло и сжимает стакан до побелевших пальцев, когда сережка оказывается в горячем рту Чонгука, и спасибо возникшей полутени за дополнительные возможности. Язык скользит по мочке, выдразнивает и спрашивает быстро, пока их не заметили. Басы бьют по ушам, а в теле отдается горячим от ловких ласк, создавая смертельный для Юнги коктейль. Парень не кивает, только открывает шею сильнее, краем глаза наблюдая за возбужденным мальчишкой, решившимся на такую дерзость. Чонгук прикусывает сильнее мочку уха и выпускает, касаясь локтя, и прекрасно знает, где им не помешают, хотя бы до того времени, чтобы довести непокорного старшего до кондиции. Юнги идет между столиков, как курсирует между кораблей, успевает не потеряться между прожекторов со цветомузыкой, пальцами чувствует хватку Чонгука на своем запястье и горячее концентрируется именно там. Отогревается от горячего тела, когда его прижимают к прохладной стене, и ловким языком по чувствительной шее. Здесь ни черта не видно, но прекрасно проглядывается сцена с изгибающимися телами, и свет не доходит, только чувствами, касаниями. Юнги принимает правила игры, давая себе возможность расслабиться и забыться наконец-то. Чонгук оглаживает худое тело, проходя по ребрам кончиками пальцев, и не дает себе второй попытки, от шеи к губам, сначала немного неспешно, все еще спрашивая, потому что пальцы на талии Чонгука сжимаются сильнее. Но его целуют так же жарко и наконец разрешают практически все, языком скользя по чужим губам, отмечая, что они немного суховаты и на вкус с отпечатком алкоголя. Языки скользят между друг другом, оглаживая и изучая, и связка дурманит голову, пока воздух снова проникает в легкие. Юнги захлебывается в том, чтобы выпить каждое мгновение до самого конца, чтобы треск по ребрам от перенасыщения, и частое жаркое дыхание от возбуждения у него между острыми ключицами. Он скользит по спине, сразу по коже, не размениваясь на ткань, и притягивает за талию ближе. Юнги откровенно нужен этот дикий жар и чужая жизнь, которая кажется намного слаще и легче собственной, потонувшей на самом дне, и солнца не дождешься. Тихий стон сам собой проскальзывает между губ, когда острые зубки впиваются в ребра, оставляя первый красноватый след на коже. Юнги уже теряется немного, а до сладкого еще не дошли, и откровенно плевать, что чего-то ощутимо не хватает, и футболка оказывается скручена на манер жгута и просунута между зубами, потому что мешает. У Чонгука в голове только музыка бьет по нервам, а белизна кожи вырываемого между вспышками прожектора сносит не только сознание, но и стеснение как таковое. Кончиками пальцев скользит по коже, касаясь ремня, и дергает на себя, изящно устраиваясь на колени и разводя ноги шире, натягивая кожаные штаны. Касается низа живота, уже скользя по грани между допустимым, пока Юнги там, сверху, снова оживает от жара. Молния вжикает отчетливо, а ловкий язычок скользит по ткани трусов, выводя узоры, и, кажется, Юнги кончается как личность, начинаясь как нетроганное долгие месяцы одиночества существо. Потому что в голову ударяет жар, вплетенный в бешеный сгусток вместе с алкоголем и дьявольским взглядом Чонгука между ног, целующим его член с исступлением. А следом, в выхваченном у прожектора свете, этот же дьявол с его, Миновским членом во рту, и картинка, откровенно говоря, очень даже заводит. Губы скользят еще медленно, примеряясь, а Юнги хватает воздух глотками и не может закрыть глаза, запрокидывая голову и вплетаясь тонкими пальцами в черные волосы. Жар чужого рта вызывает желание сжать эти волосы и трахнуть как следует, чтобы хлюпало, и выместить появившуюся из ниоткуда ярую злость. Потому что он тоже достоин счастья, и с новыми вспышками мир плавится сам по себе. Разбивается по пазлам, и отчетливое «хорошо» хрупко ломается с новым взмахом чонгуновских ресниц, когда он так податливо смотрит в глаза, а вспышка оранжевого света вместе с белым красит старыми засохшими красками по черноте. И Юнги царапает неслабо до того, что он сжимает волосы до боли и стона от Чонгука, а где-то там, несомненно, мать его, Его Тэхен, так же отсасывает кому-то другому. И неважно, в похожем клубе или по-привычному спустив свои мягкие, домашние штаны до самых щиколоток и выгнувшись изящно, пока этот эфирный кто-то пересчитывает родинки на его спине. Юнги замирает и смотрит невидящим, почерневшим от дикой злобы взглядом, в котором отрезвляющим были только царапины на руке от Чонгука, которому больно и непонятно очень. И продолжать ли или он конкретно ошибся где-то, пока хватка на волосах медленно исчезает, и нежные пальцы приглаживают спутавшиеся прядки. Его поднимают за плечо, вытирают губы пальцами, и Чонгуку откровенно не по себе, потому что взгляд, который он видит перед собой, подавляет. — Пойдешь ко мне? — просто и на ухо, мягко поглаживая языком в ожидании ответа. Юнги знает, как будет хорошо, и пока злость не прошла, а точнее, его собственные демоны вышли на охоту — надо действовать. Необходимость разрушить до конца оставшиеся островки, в которых ютится нестертый Тэхен, сносит всю логику и святые обещания. "Титаник" должен быть уничтожен, так гласит история, а кто такой Мин Юнги, чтобы  спорить с фактами, особенно, когда организм очень даже за, вспоминая приятные вспышки в сознании. И к черту, что теперь это будут не игрушки, а очень даже прямая зависимость, которую так просто не оставишь. Он выдержал больше недели, дальше сможет тоже остановиться и без Намджуна. Точнее, без его вмешательства и вообще знания о том, что с Юнги снова что-то не так. — Пойду, — Чонгук отвечает не думая, хотя интуиция пищит, что думать очень надо бы и особенно, когда парень напротив смотрит потемневшим взглядом и явно не от похоти. Он только опускается под пристальным взглядом, чтобы поправить белье и застегнуть джинсы на Юнги. Остальное как-то сам, пока сознание еще плывет, и можно не бояться передумать. — Собирайся. Встретимся возле бара. — И никаких больше объяснений, Юнги ведь тоже хорошо ориентируется, когда это действительно нужно. А сейчас очень нужно, и пойманный незаметный парень в кепке у узкого коридора с двумя выходами требует показать деньги вперед. Юнги хмыкает, и пару таблеток будет как раз кстати, чтобы не делиться, если Чонгук окажется очень любопытным, а Юнги кажется, что ему не кажется совсем. Его ждут у бара, как и договаривались, и куртка приятно оглаживает тело, Юнги кивает парню и тянет за собой к выходу. На улице снег сугробами, он манит своей белизной, но Юнги помнит знакомую тропинку, которая оказывается расчищенной, и таблетка, припрятанная за щекой, ныряет глубже вместе с холодным воздухом. Чонгук молчит и просто шагает за своим спутником, который, судя по всему, живет недалеко, и хочется быть нестерпимо довольным, ведь взгляд, бросаемый Юнги на него, обещает очень даже многое. Ключ попадает по домофону немного косо, но этого достаточно, чтобы забраться внутрь и наткнуться на пристальный взгляд разбуженной консьержки. Но ей все равно, ведь она узнает хозяина квартиры, отмечая про себя, что бывший мальчик был более приветлив, и улыбка у него была ярче, а этот как черное солнце.       Лифт поднимается слишком долго по мнению обоих, а с вступлением в квартиру ждать уже не нужно. У Юнги уже вспышки перед глазами, и горячий язык сразу проникает в рот, а Чонгук немного не успевает. Только нажимает на пятку ботинок, чтобы успеть их снять, пока Юнги откровенно плевать, и он стягивает куртку с плеч, сам чудом успевая сдернуть верхнюю одежду. В квартире тишина и темнота, никакой цветомузыки в помощь, только влажные поцелуи и дыхание вместо слов. Юнги нагревается внезапно, ведет языком по чужой шее и шепчет в нее «ну же», и все равно, что Чонгук расценивает это как знак к действиям, а собственная иллюзия закрывает глаза от отчаяния. Она подходит неспешно, изящно двигая бедрами, и мягкие, домашние штаны на ней превращаются в блядские кожаные, которые неимоверно тесные от желания. Юнги улыбается, пока Чонгук сдергивает с него футболку и отбрасывает куда-то в сторону, и запрокидывает голову уже с осознанием того, что губы этого парня приобретают знакомую мягкость и влажность от постоянных облизываний. Дыхание сбивается само по себе, Юнги смотрит в потолок, сверкающий белоснежными искрами, сердце в грудной клетке ускоряется, бьется неистово, и каждый стук растекается по телу взбурлившей серой. Пальцы начинают дрожать как-то неправильно, но так нужно, кровь впитывает наркотик быстрее прежнего, и сознание не справляется, отдаваясь в иллюзию. Кровать под ними прогибается немного, Юнги нависает, и света от чужих окон хватает, чтобы видеть приблизительные очертания, ему не нужно что-то большее, он тактильно любил и любит. Рассматривает с каким-то отрешенным интересом уже забытое тело, выдыхает, и света становится еще больше, он рисуется разноцветными лепестками по реальности, создавая фантасмагорию. У Юнги тут звезды с небес падают, освещая лицо Тэхена, знакомые родинки, и внутри забивает от желания жить ради одной улыбки. Он тянется к Юнги ближе, как всегда любил, на самый максимум к коже, поближе к стуку слабого сердца, которое приобрело неимоверную мощь в данную секунду, и шепот слишком интимный, влажным по уху, осадком на пальцах.       Юнги придерживает дернувшегося было Чонгука и цокает языком, предупреждая, что ему не нравится излишняя активность на данном этапе. Он сделает все сам и прекрасно помнит, как нравится Тэхену, потому что с этих смешанных очертаний он видит квадратную улыбку и тонкие пальцы, оглаживающие его бедра с явственным намеком на долгое наслаждение. Звезды падают все быстрее, и одной силой воли их тяжело удержать, чтобы совершенно не спешили, и у Юнги улыбка дерзкая на губах, когда острым языком касается бусинок сосков, покусывая, а руки Чонгука заводит за голову, чтобы не мешали и не отвлекали. Ему от одного присутствия родного тела дышать тяжело и будто под толщей воды, давящей и заставляющей прогибаться, молить о глотке свежего воздуха. Но Юнги привык сходить с ума по несколько часов и каждый раз кое-как спасаться, так что наклоняется и влажно пересчитывает ребра, покусывая каждое, заставляя изгибаться. Ловит за поясницу и придерживает, следит, чтобы звезды не обожгли чувствительную кожу, чтобы проходили сквозь тело и впитывались куда-то в постель. Юнги языком чувствует дрожь по телу и напрягшиеся мышцы живота, кончиками пальцев надавливает на позвоночник, ловит в пространстве тихий вздох, но сейчас для него это звучит оглушающе. Кипятком по венам, чтобы до ожогов по внутренностям, до дикой боли вместе с откровенным наслаждением и в мертвую петлю. Он слышит первые сорванные стоны каждым нервом, чужое дыхание тревожит все еще опадающие белоснежные с синим звезды, и на секунду кажется, что в прозвучавшем голосе не хватает привычной хрипотцы. Юнги приподнимается, чтобы убедиться и не ошибиться, не хочет наверняка и совершенно забывает, что сам путается в паутине, отчаянно запутываясь сильнее. Что его изгибает до хруста и выжимает до последних капель крови, но он все продолжает, вглядывается в лицо, ловит взглядом родинку на кончике носа, убеждаясь, что все хорошо. Тэхен под ним улыбается дразняще, и кончик языка мелькает между раскрытых губ до безумия медленно, оглаживает и приглашает, подаренный браслет на руке звякает немного несдержанно от излишней торопливости. Юнги ведется на провокацию, как велся каждый чертов раз, впивается в губы и закрывает глаза, потому что его любимая родинка тает, смазывается, стирается бессердечным ластиком реальности. Нет, Тэхен только с ним и для него вписан, вкручен до самого конца в эту реальность, и не было никаких долгих четырех месяцев боли и отчаянья. У них звезды прямо с потолка опадают и обдают жаром, о чем еще может идти речь? Юнги дразнит языком и не дает воздуха, проходясь самыми кончиками пальцев по бедрам. Оглаживает чужой язык своим до степени помутнения и боли в легких, когда организм кричит о желании впрыснуть кислород в клетки, а сердце на самом кончике ножа. Отрывается, позволяя вдохнуть, и черные кожаные штаны свешиваются с постели, будто сдохшие змеи, повесив свои головы к полу, истекая ядом и слезами. Юнги отводит взгляд, касается губами пальцев, покрывает поцелуями каждый любимый участок тела, балансирует на грани между укусами, чувствуя взбесившиеся под губами вены. Нежными касаниями разводит обожаемые ноги в стороны, покрывает коленки быстрыми касаниями, замечая на них что-то белое, светящееся, не иначе как звездную пыль. Сдергивает ее своим дыханием, позволяя растворяться в воздухе, и устраивается между ног, слушая шепот и горячие мольбы. Юнги скучал по ним до безумия, и вслушиваться нет смысла, хриплый голос доводит его до желания самому отдать душу, но наказание не закончено.       Чонгук стонет от касаний к члену через ткань трусов, и мягкие покусывания вызывают желание выплюнуть задержавшийся в легких воздух. Он ничего не видит в темноте, и то, что Юнги ориентируется в ней слишком хорошо, доказывает, что он точно демон. Вышедший за границы, за рамки, и эта сладкая пытка длится уже непонятно сколько, песчинки в часах истекают потом и кровью. Чонгук вплетается пальцами в волосы, не выдержав, и его трясет от желания, он бы взмолился уже, но ком в горле не позволяет. Юнги оглаживает член широким движением языка, выкинув чертово белье к штанам, Чонгук готов отказаться от каждого своего слова, где он расписывался в том, что может ждать. Он ни черта уже не может и истекает желанием, просачиваясь куда-то ниже подвальных помещений, туда, где самое пекло и сердце планет. Он уже слышит шум океанов, и легкая боль притупляется новым касанием горячего языка к члену. Юнги вымазывает губы в смазке, облизывается, сглатывает солоноватую жидкость и старается дышать, хотя Тэхен уже в каждом мгновении, дыхании, следит своими черными как уголь глазами, и в них сплошная похоть. Юнги топится, и ему очень нравится, а еще доставляет смешивать их любимый, разделенный на двоих коктейль, поэтому палец немного дальше, до легкой отрезвляющей боли, а язык оглаживает головку члена уже более ощутимо. Тэхен стонет громче, облизывает судорожно губы, убирая свои тонкие, сотканные из эфирного тумана пальцы, ведет по ним ловким языком, и так намного легче. Оглаживает фаланги самым кончиком, оставляя на них след и цветочно-горячее дыхание, давится стоном, когда внутри сжимается от второго пальца. Ловит на себе липкий, безумный взгляд любимых глаз, и язык задерживается на самом кончике пальца, соскальзывая вниз, а вслед за ним падает Юнги, и безмерная чернота, двинувшая границы куда-то далеко за спальню, больше не отпустит. Тэхен опускает одну руку, чувствуя, как его пальцы в ответ сжимает крепкая рука, и распадаться намного лучше, приятней, откровенно хорошо, и в глазах он видит отражение давно мертвых звезд. Уничтоженных чужой волей бестолковых насекомых, трупами укрывающих их постель и тут же исчезающих, словно пыль. Фантасмагория их картины - сложное слово, через пару касаний языка к небу и движение влажных губ, прокладывая дорожку к новому, красочному, поближе к шее, обтянутой тонкой кожей ключицам, через которые можно увидеть не менее белоснежные кости. Чонгук стонет и прижимается поближе, пока его разрывает на части внутри, темнота охватывает слишком близко, облепляет тело, и Юнги сам и кажется этой вездесущей темнотой. Слишком горячей, обжигающей до стонов вперемешку с шипением, когда все еще непривычно и немного тянет внутри. Чонгук дрожит и цепляется за шею, обвивает талию стройными ногами, желая оказаться к эпицентру как можно ближе, новым вздохом как пером расписывается на контракте о поглощении его души. Неважно, что будет после, ведь в данную секунду, распадающееся мгновение — ему до безумия хорошо и приятно чувствовать на коже горячий осадок от дыхания Юнги. От того, что эти реки с венами под кожей сжимают сильнее бедра, а спина покрылась влагой, и пальцы скользят по ней, сбиваясь и путаясь. Ему шепчут на ухо какой-то бред с хрипотцой, немного шепелявя, а внутри Чонгука крошатся горы от удовольствия, а после уже и мир опадает горящими лохмотьями с небес. Покрывает тяжелой золой города, как после взрыва сильнейшего вулкана, и мертвые люди должны быть благодарны от такой смерти, вечность смерти, будто еще живы, готовые вздохнуть. Чонгук тоже пытается вздохнуть, когда слишком, слишком горячо внутри, и пульсирует отчетливо, дрожит в попытках ожить, выбраться из отдающего серой кокона, и к черту умирает, слыша чужое имя у самого уха.       Юнги в нем замирает на пару мгновений, моргает и вглядывается пристальней, и Тэхен под ним поворачивает голову, смазанно целует в щеку, благодарит без слов и просит назвать его имя. Юнги покорно называет, сжимая в своих объятиях сильнее и крепче, вдыхая родной запах до боли в легких, до бликов в глазах, до опадающих последних звезд, что собираются на покрывале и никуда не исчезают, продолжая вспыхивать в темноте, освещая разрез глаз и благодарные искры в улыбке. Юнги улыбается в ответ счастливо до безумия и натыкается губами на незнакомую родинку на шее, прикусывает осторожно, собственноручно стирая ее с чужого тела, добавляя собственной крови в песочные часы, чтобы продлить мгновение. Еще пару мгновений заботы, пока уставшее под Юнги тело осторожно ворочается и укладывается удобней, выпитое до самого дна. Чонгук вздрагивает от влажных салфеток по коже и тихо стонет от все еще горячего тела рядом, цепляется за надежду, что ему показалось, и мир можно собрать заново в подобие кукольного домика, где у него все же одна из главных ролей. Его целуют куда-то в подбородок, выдыхая, и больше ничего кроме темноты, которая концентрируется, всасывается обратно в Юнги, которого разберет по ворсинкам немного позже. Ближе к утру, а пока Тэхен еще держится за последнюю соломинку, наматывая вены на кулак в попытках выпить весь яд из крови и не рассыпаться с болью в глазах, в неистовом желании быть с любимым, который для него тоже очень далеко.