Наркотический дым

      Юнги слышит далекую мелодию, ловит ее пересохшими губами вместе с воздухом, улыбаясь от скользящих касаний по щекам. Под ногами сочная зеленая трава, он касается ее кончиками пальцев, отдергивает, чтобы не исколоть нежные руки. Ветер ерошит непослушные волосы, перебирает прядь за прядью, словно изучает заново. Юнги дышит полной грудью, смеется от наполняемого его счастья, и внутри дрожат струны изящного музыкального инструмента, отдавая вибрацией по всему телу. Ни одного сбитого звука, ни единой испорченной партии. Парень прикладывает ладонь ко лбу, смотря за теплым солнцем и отсутствием облаков. Почему-то слишком жарко и хочется снять с себя белоснежную рубашку, отдавая свое тело под нежные касания и сладость ветра. Мелодия увеличивается, вплетается в окружающий шум. Падающая листва, переплетающиеся между собой травы словно ищут единство, земля под ногами слишком влажная. Юнги улыбается, видит вдалеке знакомый силуэт: рояль, стоящий посреди зеленого луга, не пугает и не удивляет. Он же слышит мелодию, и этого достаточно, чтобы бежать со всех ног, размахивая руками и воя от дикого, практически забытого восторга. В воздухе застывают ноты, кружатся в собственном танце, ловкие пальцы бегают по клавишам, замирая всего лишь на секунду там, где это жизненно необходимо. Тэхен не оборачивается, смотрит на черно-белое, прикусывает губу, и его грудная клетка окрашивается в красный. Еще один цвет между. Подушечки пальцев замирают окончательно, когда Юнги слишком рядом. Парень останавливается, касается плеча, улыбаясь кончиками губ. Хочется столько всего рассказать, он же поймет и простит его за все. Юнги видит связывающую их нить, буквально языком может распробовать каждый вырываемый звук. Но Тэхен не отвечает, ветер не может пошевелить его волосы, он не моргает, только смотрит вперед. Юнги тормошит сильнее, не замечая, как на небе появляются облака, закрывая солнце, а времена года сменяют друг друга. Красная шелковая нить истончается, портится, режется ближе к Юнги. Тэхен не говорит ни слова, пальцы кажутся белоснежными. Губы дрожат от холода, покрываются внутренней синевой, красное на груди расползается уродливым пятном. Стекает на землю с края не заправленной рубашки, в землю не впитывается, оставаясь на поверхности, отражая испуганное лицо. Юнги вздрагивает от опустившихся пальцев на глухое и тяжело «до», рояль надрывно вырывает из себя звуки, покрываясь инеем, лопаясь внутри. Черная краска облезает медленно, словно плотоядные твари разъели его изнутри и уже выбираются на поверхность. Кристальные слезы капают на колени, не впитываются, тонким хрусталем падают вниз. Юнги не может отойти, только касается собственной груди, черные членистоногие уже заползают ему на руки, вгрызаются в сердце, рубят себе вход. На рубашке только округлые отверстия, собственное тело ломается кусками, превращается в противный пепел, ускользающий от ветра. Пальцы дрожат от страха, Тэхен поворачивает голову, из его глаз все так же сыпятся застывшие драгоценности. Он не говорит, но глаза передают по буквам немое проклятие. Юнги ловит замороженные слезы рассыпающимся пальцами, твари уже глубже, пробираются к вечному внутреннему огню, обжигаются, с противным хрустом лопаются, разъедают ядом, но снова ползут. Их численность за сотни, парень цепляется зубами за чужую штанину, падает в кровь, понимая, что это его собственная. Тэхен вместе с ветром пишет его последнюю мелодию. Тело дрожит в предсмертных судорогах, в грудь Тэхена впитывается обрывок их нити, по клавишам еще некоторое время слышен размеренный стук слез. Юнги выдыхает в последний раз, рассыпаясь у родных ног пеплом, слипаясь комками из-за влаги. Юнги выныривает из собственного сна внезапно, падая откуда-то с неба, впечатываясь в землю до хруста в собственном теле. Организм содрогает кашель, и дышать практически невозможно, грудная клетка горит неестественным огнем, и парень цепляется за нее в попытках потушить и выжить, не задохнувшись гарью. Разлепить глаза становится задачей номер один, но и оттого слишком сложной, он фактически раздирает слипшиеся ресницы пальцами и морщится от солнечных лучей. Память возвращается не сразу, отравленное тело вызывает желание просто умереть и не мучиться, но Юнги отчетливо чувствует, что он пропустил нечто важное. Упустил где-то на границах вчерашнего дня, плавно перешедшего в ночь и рассеянного первыми лучами утра. Парень переворачивается, и смятые простыни навеивают на неоднозначные мысли, Юнги ведет по ним кончиками пальцев, будто собирает звездную пыльцу, и от сравнения его подрывает на кровати. Голова тут же нещадно кружится, а потолок готов рухнуть и не пожалеть никого. Парень цепляется пальцами за одеяло и пытается удержаться в пространстве, игнорируя подкатывающую тошноту, она плавно тащится скоростным поездом из желудка в горло, но внезапно зависает. Рейс отменили, Юнги снова опускается на кровать, но отчетливый шум из кухни не дает покоя. Он ведь был вчера с Тэхеном, отчетливо помнит его невероятные глаза, невероятное тело, и эта невероятность должна быть реальной. Память, сжалившись, подкидывает новые картинки долгой ночи и отходняк после наркотика, смешанного с алкоголем, уже не может скрывать несостыковки в том, что было. Юнги хочется удавиться и больше никогда не открывать глаза, но он только тянется к окну, открывая пошире, глотает кислород, как безумный, и моментально замерзает. По коже проходят мурашки, но пожар в груди испуганно затихает, за окном снег хлопьями, сплошной штиль и жуткий мороз. В голову приходит странная мысль, что, в таком случае, снежинки должны хрустеть особенно отчетливо, ломая позвоночники с соприкосновением чужого сапога. — Закрой окно, простудишься, — Тихий, мягкий голос заставляет вздрогнуть, и Юнги поворачивается слишком быстро, хотя ему бы обдумать и скрыть удивление в глазах. Парень стоит, опираясь об косяк, и с интересом рассматривает взлохмаченного, растерянного Юнги, взгляд сам собой скользит по ключицам и тонким пальцам, которые вчера делали с ним нечто волшебное. От воспоминания приятный табун мурашек, от взгляда старшего неприятный комок в груди, Чонгук опускает глаза и несколько минут молчит, пока парень послушно закрывает окно. Ему и так полегчало физически, а вот внутри все сравнялось с морозом за окном. Он, пошатываясь, добирается до белья и натягивает неспешно, сопротивляясь желанию утопиться в ванне, выбулькивая наружу молитвы и последний воздух. — Я не знаю, что ты любишь на завтрак, но сделал из того, что было в холодильнике. На столе, если что, — снова мягко, и Юнги от этого типает неслабо. Единственное, что он любит на завтрак — это спокойствие и размеренность, а не жгучую ненависть к самому себе. Снова не отвечает, но Чонгуку и не нужно, он молча садится за стол на кухне и скрывает дрожь в пальцах. Взгляд Юнги не предвещал ничего хорошего, только вот парень почему-то не смог уйти так просто, проснувшись с хрупким любовником. Он прижимался так доверчиво и жался слишком близко, соскучившись по теплу, и это напомнило Чонгуку его самого, только он еще пальчики неосознанно поджимает во сне. Юнги приходит спустя несколько долгих минут, пока парень старается пить кофе как можно медленней, непонятно для чего. Утыкается в чашку и старается не смотреть в сторону зависшего хозяина квартиры, который уже все же оделся в домашнее, только не пригладив волосы. И сейчас они торчком, в разные стороны, практически сливаясь с бледной кожей — отдельным фетишем. — Не смотри на меня так, — Голос Юнги еще хриплый, не отошедший ото сна, и первый глоток кофе исправляет дело в лучшую сторону. Он подцепляет пальцами бутерброд, пачкаясь в масле, и надеется, что ему не станет от этого хуже. Жует с отсутствующим видом и пожирает себя непонятно почему. Да, он переспал с мальчишкой, который, кстати, оказался довольно неплох, и этот Чонгук, кажется, еще и соизволил сделать приятное с утра в виде завтрака. Юнги бы выдержал это, если бы не помнил бархат любимой до невозможности кожи и голос с хрипотцой, режущий нервы в клочья. Это все наркотики, на которые, кстати, Юнги сорвался тоже. Совесть грызла слишком отчаянно, соскучившись по неправильным действиям, вгрызаясь в податливый разум, и только ошметки в разные стороны. Юнги бы просто извиниться, выкинуть к чертям все подобное, только вот он встречается взглядом с омутом бездонных глаз, в которых нечто странное, черное и безумно принимающее. Будто бы этот странный парень просто хочет остаться и особенно не хочет уходить, до такого, что это в воздухе чувствуется. Юнги подвисает снова, и почему бы не начать еще один виток своей странной истории, поэтому тянется пальцами к волосам, впервые за долгое время окунает их в черный шелк, а не в коричневый, и, кажется, что не жалеет. Все можно решить по-другому, особенно, если разум вдруг решает принять сегодня еще одну таблетку, потому что уже откровенно все равно на внутреннюю черноту и темноту. Он заставит Тэхена теперь уйти из собственного мира навсегда, особенно когда Чонгук внезапно сам подставляет голову под приятные прикосновения бледных пальцев. Когда его наконец отпустит, Юнги уверен — он сможет бросить, как и в прошлый раз. Это не зависимость, а решение проблемы, которая обычными способами не решается абсолютно.       Чонгук не уходит целый день, не на шутку вплетаясь в мир Юнги, словно давно хотелось. Он с некоторым интересом бродит по комнатам, рассматривая книги, скользит пальцами по корешкам, вдыхает запах чужой жизни судорожно и слишком глубоко. Юнги следит за этим, лежа на диване, состояние лишь немного улучшилось, но зато так меньше болит голова. Чонгук в своих кожаных штанах кажется слишком неправильным на фоне квартиры. Остаток сладкой ночи посреди дня, задержавшаяся по случаю луна. Юнги фыркает на собственные мысли, ловя удивленный взгляд. — Будешь у меня до ночи? — Голос отдает хрипотцой и усталостью. Отходняк всегда жесткий. Чонгук поворачивается и улыбается. — Если назначишь следующую встречу, то уйду раньше. Юнги смотрит несколько мгновений, смех разрывает внутренности, но дарит минутное успокоение, превозмогает болезненные ощущения. Пальцы барабанят по подлокотнику, вычерчивают симфонию Баха, потому что вспомнилось. Чонгук улыбается задорно, прячет шалости в уголках губ и осматривает лежащего на диване хозяина квартиры. Он расслаблен, совершенно беспомощен и очарователен в своей бледности, на которую Чон давно уже запал и полноценно утонул, выпуская кольца кислорода на поверхность. Садится рядом, в ногах, как верный черный кот, и окончательно проникается чужими пустотами полок, в чем-то прокуренными обоями, дьявольскими тварями, выглядывающими из углов. Чонгуку хочется спросить о многом, и на верхушке этого списка «Кто такой этот Тэхен, чье имя ты так истошно и требовательно шептал?». Имя, которое сделало слишком больно доверчивому, но самостоятельному мальчику, чувствующему, как внимательный взгляд разрывает внутренности. Выкалывает кожные покровы, оставляя капельки крови, как собственный узор. Шрамирование чужой острой болью, которую парень впитывает покорно, приоткрывая рот навстречу пряной отраве с мятным привкусом горьковатых сигарет. Юнги шепчет неосознанное, бессвязное, но Чонгук улавливает больше инстинктивно, подползая повыше, к коленям, укладывая голову на бедра, тревожит кислород своим уже отравленным дыханием. Под веками с ресницами картинки страшные, несопоставимые с реальностью или с ощущениями теплого счастья. Там нити паутин, поблескивающие в еле заметных вспышках зимнего солнца, ошметки чьих-то фраз и сердец на люстрах и полноценно пронзенный Юнги, держащийся исключительно на этих иголках тончайшей работы ужасного монстра. От этого тошно, до легких мурашек по коже, но второй раз за день пальцы зарываются в волосы, перебирая и массируя, и картинки тлеют, испаряются, пока чуть выше скрипят шарниры раздробленного внутреннего мира. Если прислушаться, можно услышать, как в шуме усиливающегося ветра клацает жвалами ужасное и затаившееся чудовище, тянущее за очередную нитку.       Тэхен считает, что заболел, и на этот раз внутри. Окончательно замерз и околел, покрылся толстым льдом с обманчивыми узорами между атомами. Он медленно заходит в квартиру, наполненную чужими запахами, стряхивая налипший снег с ботинок, и ежится от легкого смущения. Слишком непривычно и неожиданно было получить приглашение от Сокджина пожить вместе, пока Тэхену не перестанут сниться кошмары и не пройдет дикий страх. Вполне возможно, что это даже ненормально, когда твой непосредственный начальник поил с ложечки жаропонижающими сиропами и готовил на кухне ужин после работы. Ким отчего-то уверен, что в своем бреду мог звать того самого, необходимого, с извечно холодными и длинными пальцами, перебирающими слипшиеся волосы во время очередной простуды. Воспоминания царапают уже более нежно, боясь нарушить целостность того, что покрылось легкой пленкой после нескольких долгих недель болезни. Говорят, что для того, чтобы серьезная болезнь сформировалась физически, необходимо дать ей моральную слабину, оставить место для осады, духовно заболеть. Тэхен думает, что еще легко отделался, вздрагивая от касаний к своему плечу. — Все в порядке? Ты можешь выбрать любую комнату. Это меня не потеснит, если что. — Сокджин разувается хозяйски, стягивая и верхнюю одежду, потирая замерзший от сильных холодов нос. Тэхен смотрит на это в замедленной съемке, желая снова забиться в свою спальню, где осталось что-то большее, чем его голодные кошмары. Кажется, что эти твари бродят там, перерывая постельное вверх дном, чтобы найти и прикончить беглеца. С ними встретиться еще страшно, но и жить раздробленно еще тяжелее, особенно, если чувствуешь, что постепенно теряешь себя. — Мне хватит дивана, вот правда, — Голос еще немного хрипит от остатков простуды, а сумка уютно отогревается на полке, там же, где и ноутбук. Тэхен стягивает теплый зимний шарф, немного влажный от дыхания, и освобождает себя от тяжелой верхней одежды. Под внимательным взглядом Сокджина как-то по-особенному неловко, но мужчина улыбается и достает веселенькие тапочки, заговорщически подмигивая. И от этого почему-то сразу же дышать легче. Тэхен шлепает мимо кухни, присматривая себе местечко, и находит гостевую достаточно уютной, чтобы устроиться там. Когда-нибудь попозже у него тоже будет отдельная комната для забредших гостей, например, приехавших в гости Хосока и Чимина, отдавать диван которым слишком опасно. Ким раскладывает вещи осторожно, все еще боясь остаться чуть дольше положенного, устраивает ноутбук на кровати, подключая сразу к розетке. Кто знает, как быстро ему захочется восполнить проблемы в работе и собственном творчестве, которое в период болезни казалось гротескным и никчемным. Картинки из скетчей мучили обезумевшее сознание, выползая из своих листов, и, по правде говоря, Тэхена немного встряхивает от одной мысли, что было бы, если бы из последних листов пришел Он. Тот, чье имя Ким уже постепенно начал забывать, как ему казалось. Как ему хотелось, если уже совсем точнее. — Я в душе оставил запасное полотенце и халат, если понадобится. Завтра рано на совещание, поэтому я отдыхать. Не скромничай, вся квартира в твоем распоряжении. Только постарайся быть на кухне аккуратным. Есть у меня один хороший друг, любящий оплачивать ремонт кухни в долларах. — Сокджин улыбается и кивает на пожелание спокойной ночи, прикрывая дверь комнаты. Его тапочки в дикий розовый, и Тэхен знать особо не хочет, с чем связан подобный выбор, но прислушивается к шагам, пока они окончательно не затихают на другом конце квартиры. Мягко щелкает замок спальни, и квартира могла бы уже начать дремать, но Киму тяжело уже быть этой тишиной. Поэтому он бормочет рассказы и песенки, пока переодевается в пижаму и заползает под теплое и легкое одеяло. Он не боится скинуть во сне ноут, за пару важных лет научившись спать так, чтобы не нарушить чей-то чувствительный и чуткий сон. Какие-то привычки не исчезают совсем, как бы ни хотелось. Тэхен не выключает свет, спасаясь в его мягких изломах, и, наконец, ставит будильник, готовясь возвращаться к работе. Это бы утешало, пожалуй, если бы, лежа в мягкой постели, Тэхен не осознал бы, что, оказывается, уже не особо чувствует, необходима ли ему действительно эта мягкость, теплота и забота.