Наркотический дым

      Дым плавно выскальзывает из кольца губ, смешивается с морозом, окутывая легкие снежинки своей чернотой, оголяет раздраженные молекулы воды. Ему все равно, с чем сосуществовать, лишь бы продлить собственное существование немного дольше пары секунд. Может быть, когда-то ему удастся пройти чуть дальше, смешаться с чем-то высоким, взмыть в небеса, но Тэхен не уверен. Он смотрит отрешенно, опустошенно, наконец-то не скрывая внутренний извергнутый и затоптанный мир, от которого не осталось, пожалуй, ничего. В данный момент на заснеженной улице под фонарем нет больше никого: только проезжающие мимо машины в полтретьего ночи в воскресенье. Прошло уже несколько недель, как его родная квартира осталась пустой, с огрызками вещей и мусорными корзинами, забитыми сорванными и скомканными листами. Тэхен не уверен, готов ли возвращаться, как и не готов думать, действительно ли Сокджину с ним комфортно под одной крышей. Ему, с улыбкой на пухлых, почти как у Чимина, губах, с излишней заботливостью и разговорами на английском с другом из далекой страны, в которой Тэхен и не был никогда. Вполне возможно, что и не будет, окончательно зацепившись за родной Тэгу, в котором прошло его детство, юность и где было чуть больше счастья, чем в Сеуле, картинки и воспоминания которого практически стерты. Ким уже устал видеть в некогда родных улицах отпечатки того, от чего так истошно бежал, закрывая рот рукой, чтобы не кричать от изнуряющей внутренней боли. Нет, сейчас он вполне способен переживать это тише, выдыхая вместе с пеплом дым от сигарет. Это произошло спонтанно, в ларьке по пути к дому Сокджина, когда сам хозяин квартиры задержался у друзей, обсуждая собственный проект. Нельзя сказать, что зацепило особенно сильно: упаковка или само осознание, что мятное послевкусие появилось во рту внезапно, вцепившись в разум изогнутыми крючками. Да и завалявшиеся деньги нашлись сразу же, немного мятые в кармане теплой куртки, единственное, что поставило в ступор - «Вам какие?». Кажется, он тогда прошептал «живительные», но выбрал легкие, чтобы не задохнуться от собственной дурости, которая прижилась в коре головного мозга слишком крепко. И вот, третья неделя, пачка все еще единственная, уже породнившаяся, удобно лежит в перчатке и отсвечивает фольгой под светом фонаря. Почему-то Тэхен уверен, что Сокджин не оценил бы, ревностно оберегая здоровый образ жизни и пряча фантики от смешинок в уголках губ младшего, глаза которого так и не начали светиться тем счастьем, что было когда-то. Внутри Тэхена больше не было солнца, он начал замерзать по ночам еще хуже, укутываясь в два одеяла, и все чаще прислушивался к еле слышному сопению из соседней комнаты. Ему важно было слышать эти признаки другого человека, еще живого, со своими принципами, целями, мечтами. Словно покинутый корабль, экипаж которого утонул, а само судно село на мель, провожает взглядом прекрасные мачты далеких горделивых фрегатов. Вспоминаются картинки того, как черная тень надевает костюм человека, меняя маски от случая к случаю, это было бы почти правдой и реальностью, если бы не… Тэхен все еще чувствовал. Через свою внутреннюю разграбленность, он любил оставаться наедине с Сокджином до поздней ночи на кухне. Наблюдать, как Ким готовит очередной шедевр, или вслушиваться в голос, листая новые артбуки, которые должны были его вдохновить. Не вдохновляло, но на периферии сознания Тэхен рассматривал внимательно, подмечал детали и концепты знаменитых гейм-дизайнеров и покорно учился. Его болезнь медленно отступала, оставляя редкий кашель, которые сиропы не брали, и по глазам Сокджина было заметно, что он понимает, от чего так неистово пытается избавиться организм младшего. Судорожно рвет внутренности и впитывается в красивый разрез ключиц, обтянутых оливковой кожей, потому что все то, что ниже, уже захвачено и растерзано. Очередная затяжка ощущается на губах отчего-то соленым, и Тэхен тушит сигарету без жалости, выкинув в урну половину, пряча нос в новом шарфе взамен старого, что уже приелся. Новый синеватого цвета, еще с дерзкими ворсинками, щекочущими щеки и нос в своей самоуверенности. Тэхену нравилось дружить с вещами, пожалуй, не давать им имена, а именно дружить, находя в дискомфорте особенное очарование. Не задумываясь, что, вполне возможно, это попытки выйти из своей теплой оболочки, называемой психологами «зоной комфорта». Зоной отчуждения, скорее уж. Ким достает из рюкзака неизменные мятные жвачки и закидывает парочку, чтобы самому не морщиться от запаха, и идет всего пару кварталов, утопая в снегу, не включая наушники, прислушиваясь к тишине сонных и замерзших улиц.       Тэхен открывает дверь тихо, стараясь не шуметь и не тревожить чуткий сон Сокджина, который в последнее время выглядит немного обеспокоенным с каплей взвинченности под длинными ресницами. Иногда младший хочет спросить, проявить заботу, на которую, кажется, уже не способен, но каждый раз что-то останавливает, вместо этого заставляя принести чашку теплого чая с легкой улыбкой. Несмотря на старшинство, Джин умел радоваться обычным мелочам, игрушкам в шоколадных киндер-сюрпризах и, того интересней, цветному шарику, подаренному в кафе, потому что красивый. Тэхен отмечал эту красоту сугубо эстетично, засматриваясь нередко, но нарисовать так и не смог, останавливая карандаш в миллиметре от чистого листа. Альбом совершенно новый, с безупречно белыми страницами в подарок от начальства за успешное окончание проекта, но Тэхен его так и не осилил. Смотрел несколько часов пустым взглядом, перебирая в памяти некогда важные задумки. Так забавно, что-то казалось ему тогда таким важным, оригинальным, совершенно непохожим на других, а сейчас муза упорно молчала, не отвечала на позывные, и эго медленно затихало, теряясь в печали и ухудшающейся депрессии. Чувство ненужности поглощало, и Тэхен вроде бы взрослый парень, со своим свободно функционирующим внутренним миром, уже наученный жизнью, но все еще такой зависимый от чужого внимания. Это убивало последние жизнерадостные клетки, ломало гордость и едва удерживало, чтобы не будить взрослого Сокджина с целью «скажи, что я хороший». Глупости. Тэхен стягивает ботинки и развязывает шарфик, замирая от тихого смеха и смеси корейского с английским, парень выглядывает в коридор и замечает полоску света, такого яркого в этом царстве притихших теней. Сокджин сидит на мягкой кровати, улыбаясь кому-то живому в ноутбуке, и от яркой улыбки глаза иногда превращаются в щелочки со вспышками откровенной радости и счастья. Мужчина поднимает взгляд и замечает Тэхена, помахав рукой, и склоняет голову к плечу, быстро перебивая своего собеседника, и нашептывает что-то интимное, немного хрипловатое, бархатное. Младший улавливает это кожей, стараясь не мешать и пробираясь в ванную, отогреваться в теплом душе и тщательно вычищать зубы от сигаретного привкуса, избавиться от которого почему-то тяжело. Видимо, дело не в этом, а в усиливающейся педантичности, желании отвлечься, найти себя в этих мелочах, занять мысли чем-то обыденным и спокойным. Отпустить фрегаты и, отводя взгляд от горизонта, уснуть на своей мели под шум безразличных волн. Погрузиться в спасительную спячку, пока дыры, покрытые солью, не зарастут новой кожицей, способной выдержать быстрый бег к другим материкам. Но Тэхен понимает, что собравшаяся горечь только усугубляет, разъедает чувствительные стенки, делая металл податливым, ржавым, неустойчивым. Поэтому режет по ранам снова и снова, намереваясь очиститься с помощью жесткой мочалки, не замечая, как покрасневшая кожа покрывается пятнами раздражения. — Тэхен? — Тихий голос и легкий стук в дверь ванной пробуждает, заставляет приоткрыть глаза и убрать мочалку от тела, ощущая, как пекут рваные следы. Ким судорожно выдыхает и подставляет плечо под воду, смывая легкую боль, и прикрывает кран. — Уже все. Прости, что помешал.       Теплое полотенце обволакивает, впитывает в себя влагу неохотно, тяжело, как и сам выдох от парня, что готов сползти по стенке от чего-то истошного. Сегодня почему-то особенно тяжело, несмотря на скорую рабочую неделю, где можно отвлечься, занырнуть в жизни персонажей, коллег и любопытной секретарши, что уже давно присматривается к Сокджину. Но до этого необходимость прожить несколько часов давит и тревожит чем-то тяжелым. Словно Тэхен не замечает, как нити паутины натягиваются, смыкаются за ним и впереди, ожидая, когда обессиленная мушка сделает свой очередной ошибочный ход и ее тельце можно будет поглотить полноценно. Выпить досуха, пожирая с удовольствием, и только ошметки в разные стороны. От этого мурашки по коже, и одетый в спальное Тэхен выходит боязно, едва не вскрикнув от силуэта впереди. — Я приготовил сегодня восхитительные бургеры, почти как в Macdonald`s. Но ты так долго гулял, что я почти все слопал. Поэтому, во благо моей фигуры, идем перекусим? — Сокджин выходит из тени с подносом и подмигивает хитро, выучив за несколько недель совместного проживания где и как мягче надавить, чтобы младший не закрылся и не отказал. Поэтому Тэхен кивает и уже направляется к себе в комнату, но останавливается, не услышав за собой шарканье тапочек. — Идем ко мне? Сегодня специально для тебя вход открыт и даже бесплатен. — Сокджин поворачивается и заходит в комнату, оставляя дверь открытой, и ставит поднос на небольшой столик, устраиваясь на подушках, кинутых на пол. Тэхен мешкает немного, но присоединяется, отпивая из кружки фруктовый чай с легким запахом апельсиновых корок, чувствуя внимательный взгляд на своих пальцах. — Сегодня рассказывал своему другу, как готовить подобное блюдо. Вот вроде взрослый уже, самостоятельный, живет в Америке несколько лет, а я все еще переживаю, как бы кухню снова не спалил. — Старший улыбается мягко, отпивая глоток и немного морщась, добавляет немного сахара. Тэхен голову не поднимает, пожав плечами и тихо прошептав: — У меня друг тоже в Америке жил. Не знаю, как там сейчас, мы с ним давно не общались. Он меня учил английскому в свое время. Повторял, что самое лучшее средство обучения — разговор с носителем языка. — Скучаешь по нему? — Сокджин улыбается уголками губ, пододвигая блюдо с бургерами поближе к Тэхену и опираясь спиной об стену, подложив еще одну подушку под спину. Несмотря на работающее отопление и теплоту в квартире, старший всегда панически остерегался слечь с простудой, пичкая себя и коллег по работе заодно растворимыми витаминками. Тэхену доставалось сильнее, но он уже даже не возражал, вспомнив в Чимине похожую черту, и подобное грело как-то по-особенному, только заставляло скучать сильнее по оставшимся позади друзьям. Связь хоть и позволяла компенсировать общение, но все чаще хотелось обнять друга и услышать чистый голос, без искажений расстоянием и воздушными массами. — Отчасти, да. Надеюсь, что у него там все хорошо. Нашел себе девушку с не менее скверным характером, и они бросаются подушками в моменты ссор. — Тэхен улыбается более искренне, не замечая, как Сокджин замер на несколько секунд и кивнул сам себе. — Найти кого-то близкого себе важно. Особенно в период зимних и осенних потрясений, когда даже природа желает умереть. — Старший делает еще один глоток и берет сладости, шурша фантиком, разглаживая его и рассматривая рисунок тщательно, подмечая элементы и шрифты, фыркая на откровенную халтуру в дизайне. — Поэтому забрал меня к себе? — Тэхен впервые задает этот вопрос, доедая бургер и вытирая испачканные пальцы. Они не разговаривали об этом больше положенных пары минут, когда вопрос-ответ и нарушить особенную атмосферу было смерти подобно. Младшему тогда казалось, что это безумно важно - позволить чему-то случиться без дополнительных уточнений. Не раскрывать шкафы, в которых обглоданные кости повешенных страстей и боли еще не до конца погибли. Каждый охраняет собственные могилы с бережливостью и тщательностью. Вычленяет из земли только то, что необходимо, и именно в таких ситуациях не так сильно больно. Ким тоже не готов признаваться в некоторых вещах и объяснять, почему согласился внезапно, вызвав удивление и облегчение в глазах напротив. — Забрал, потому что… потому что не мог иначе. — Фантик в руках Сокджина шуршит мягко, укрываясь новыми узорами, как изломами щитов. — Потому что смотреть на тебя сломанного не мог, и пройти мимо тоже. Я не жалею об этом решении и, надеюсь, ты тоже. Мне спокойнее с тобой, лучше, теплее. Надеюсь, что и ты… — Сокджин, — Тэхен шепчет хрипло от волнения, смотря испытующе, мнет салфетку волнительно, вызывая у старшего легкую улыбку, он догадывается, какой вопрос взорвет кислородные соединения. — Нет, Тэ, я не влюблен в тебя. Скорее, я заинтересован в твоем выживании. У меня не было похожей ситуации, не взыграл инстинкт старшего брата… Ну, если чуть-чуть только. — Ким складывает фантик тщательно и педантично. Край ровно к краю, проводя пальцем по новому излому, и смотрит на хмурое лицо младшего. — Мне очень хочется, чтобы ты ожил, пережив эту зиму внешне и, главное, внутренне. Может быть, я взял на себя слишком многое, возомнив себя твоим личным ангелом, но мне не хочется оставлять тебя умирать в дремучих лесах твоего саморазрушения. Молчание между ними затягивается, натягивая липкие нити над столом, и разрушается мягкой улыбкой Тэхена и его еле слышным выдохом облегчения. Сокджин удивленно смотрит пару минут и кивает в подтверждение своих слов, не жалея, что начал этот разговор именно сейчас, когда младший наконец готов. Он берет еще пару конфет под мягкие комментарии "А как же фигура?", и это задает тон вечера, украшает обои новыми звездами, развешанными искренними улыбками. Сокджин укладывается в кровать с рассветом, рассматривая кусочек неба между жалюзи, и чувствует, как эмоции вытекают из него, ломая так же, как он несколько часов назад делал фигурки из фантиков. Покрывается похожими изломами от мыслей на фоновом режиме, которые перебирают чужие слова, вытягивают бархатные ворсинки их переплетений, впиваются иголками в душу. У него перед глазами окруженный темнотой тот, кто всегда будет так далеко и так близко одновременно. За миллиарды километров по воздуху, до ямочек на щеках на экране ноутбука с еле заметной улыбкой, когда пальцы сами тянутся потрогать трудолюбивые пискели. Сокджин переводит взгляд на прикрытую дверь, за которой уже тишина как час, и это по-особенному утешает, греет впервые за длительное время, наполненное наблюдениями за Тэхеном. Ким тянется к телефону, проверить количество допустимых часов для сна, но засыпает со смартфоном в руках, поддавшись влиянию начавшегося зимнего дождя.       Среди суеты Юнги чувствует себя потерянным, измотанным еще сильнее, чем прежде, и не принятые таблетки за сутки до проводов Намджуна обратно в Америку слишком ломают извилины в черепной коробке. Мин прикрывает глаза, скрывая глаза за кепкой и капюшоном сверху, пока друг с кем-то быстро прощается, переводя режим телефона в режим "в самолете". До взлета осталось меньше двух часов, и теплый Чонгук под боком, чьи пальцы доверчиво поглаживают по ладони, кажется сотканным из эфира. Юнги до сих пор не понимает, правильно ли он сделал, познакомив Намджуна со своим новым любовником, наблюдая за их первым приветствием, проявлениями вежливости наподобие дружественного рукопожатия, пока Мина едва не тошнило в ближайшую урну. Подкошенное здоровье не давало и минуты передышки, находя слабые места даже в те минуты, когда сон наконец овладевал телом. Сны были похожи на мышеловки, в которые попадаться было все больнее, слабея под гнетом безжалостных пружин, которые не поддавались никаким уговорам. Юнги прикрывает глаза, пытаясь не фокусироваться на множестве мелькающих мимо людей, на стук колес разноцветного багажа и гвалт разнообразных голосов. Он хочет внезапно отключиться, закончить все это поскорее, борясь с совестью лениво, скорее для галочки, что он не опустился на самое дно бесчестья и безумия. На самом деле, опустился, и ил затягивает все глубже, всасывает в себя последние крохи проблесков сознания, в котором собственные мысли еще имеют вес. Юнги приоткрывает глаза и скашивает взгляд в сторону Чонгука, который без своих кожаных блядских прикрас кажется обычным, таким же суетливым, со своими звездами в глазах и затаенной улыбкой в трещинках губ. Он кажется еще совсем мягким, податливым, пластилиново изгибающимся под касаниями для пробы, и от этого ломает еще сильнее. Юнги чувствует себя в эпицентре огромного урагана, способного одним движением поглощать чужой свет. Он бы мог исправиться, обрисовать свой мир разноцветьем квазаров и межзвездных перелетов космических кораблей, но, на самом деле, он сплошная черная дыра, требующая все больше и сильнее. Дозы увеличиваются соответственно, и, как бы ни было тяжело признавать, Юнги готовиться к худшему, посматривая на Чонгука с будущим сочувствием, с сожалением, проходя мимо зеркал как можно скорее. Облаченный в свой черный цвет, с выступающими ключицами уже не от эстетики — от худобы, что все сильнее проявляется и не исправляется без так и не появившегося аппетита. Мин чувствует, как даже сейчас, в минуты спокойствия, его силы пересыпаются песком, впитываются в бетон и исчезают в нижних этажах, вплавляясь в лучи от искусственных ламп. Это уже даже не пугает, отмечается мозгом сожалеюще, отдаваясь болью в грудной клетке, там, где по легендам заточена душа. Иногда Юнги задумывается, осталось ли что-то от этого эфемерного названия, но дальше вопроса дело не идет, теряя сигнал на подлетах к посадочным ребрам. — Кажется, началась посадка на мой рейс. — Намджун встает, пряча телефон в карман теплой куртки, и немного ведет плечами в легком предвкушении и беспокойстве. Он не боится летать, привыкнув воспринимать возможное неизбежное с философском налетом истинного гурмана. То, чему суждено случиться, случится и так, толку бегать от этого, оглядываясь на каждом углу? Скорее, его тревожит что-то другое, запертое в небольшом экране новенького телефона, купленного на несколько зарплат, потому что гарантирует качество и удобство использования. Чонгук встает следом, тянет Юнги за собой и извиняюще улыбается за состояние своего напарника. Мин даже сейчас внутренне фыркает от внимательного взгляда, которым его сканировали, ища малейшие последствия. Но на самом деле, он готовился. Почти несколько недель морально, а уже около суток назад — физически, подбирая так, чтобы больше не ломать друга. Не затаскивать в паутину своих проблем и забот, в которых Намджун потерялся бы снова, и на этот раз раня себя еще сильнее. — Как прилетишь — напиши хоть, чтобы я не сканировал новости в панике. — Юнги улыбается практически искренне, не ощущая эту улыбку внутри, лишь ярлычок ее присутствия. Видит отражение на губах друга и расслабляется, оказавшись прижатым, облаченным в дружеские объятия и похлопывания по худой спине. Касания даже через плотную и теплую ткань одежды кажутся достаточно ощутимыми, болезненными, в чем-то светлыми, чтобы можно было полноценно принять. — Хорошо. Я пошел, хочу занять свое место до всей этой беготни с разборками мест. Приятно было познакомиться, Чонгук. — Ким улыбается до своих фирменных ямочек и шепчет чуть тише, тревожа ткань возле уха Юнги: "Он у тебя очень даже горячо выглядит. Береги себя и его". Намджун освобождает, не дожидаясь подтверждения или отрицания, оставляя в недоумении, ступоре, растерянности. Ставит точку в том, что для Мина не кажется еще сформированным, обозначенным как новые отношения. Само понятие Чонгука в его жизни кажется туманным, наполненным обыденностью и удобством, которое он, да, не отрицает. Но Намджун вкладывает "он у тебя", и что-то внутри скрипит ржавыми колесами, пытаясь запустить в безумный штиль ветряную мельницу размышлений. Попытка разогнать болотную воду, которую уже начали обживать гадкие и откровенно злобные твари. Чонгук позади него машет рукой в ответ на прощание, не замечая, как вокруг его пары разрушается кусочек за кусочком, и уходящий Намджун перестает светить Юнги в безумной темноте. Словно это уже навсегда, решено, Мин, словно фарфоровая кукла, опечатан и отдан в чужое использование, потому что достаточно, и кто-то желает жить немного по другим правилам, вдыхая пряный американский воздух подальше. Бросая Сеул под ноги все еще сломанному Юнги, у которого уже портятся зубы и волосы, проступают пятна на чувствительной коже и вспухают вены. Это еще не критично, исправимо даже, но процесс запущен давно и серьезно, но именно в этот момент вспышки осознания мелькают сильно, ослепляюще, резко. Заставляет задыхаться, перебирать пальцами в кармане спрятанные таблетки под видом витаминок, а панический взгляд ищет возможность уединиться, принять как можно больше, забыться, как было "до". — Юнги, я хотел спросить тебя давно. — Чонгук не подходит, но его голос в общем шуме Мин улавливает четко, не желая больше обманываться или юлить. Ржавые шестерни двигаются еще по некоторой инерции, выкачивая воду, опуская ее уровень хотя бы на немного, оголяя прошлую белоснежность крыльев. — Ты назвал меня в первую ночь чужим именем. Меня это не особо задело, конечно, но ради любопытства… Кто такой этот Тэхен? — Чон, кажется, улыбается, пытаясь этим скрасить вопрос, спрятать собственную боль под маской полушутки, держит в руках клоунскую маску, способную спасти, если что. Юнги перед ним не двигается, не отвечает, практически не существует, наклоняет голову низко и, кажется, задыхается. Он вспоминает, так четко и откровенно, впервые именно сейчас, почему пытался забыть, почему попробовал, за что так сильно ненавидел. — Мы любили друг друга безумно, неконтролируемо, зависимо настолько, что разлучи нас - и разорвемся. Останемся кровавыми пятнами на стенах. Пойдем на дно ошметками друг друга, — Голос хрипит, и Чонгуку приходится подойти поближе, напрягая слух, чтобы наконец понять. — Такое убивает, вечный танец на краю бездны, и, пока можете сдерживать в себе демонов — не падаете. Для такой любви нужно нечто большее, чем способность раздувать угли. Нужно научиться жить… иначе. Не отрезать друг другу крылья в приступах бешеной ревности, доверять, протягивать сердце и держать чужое в руках. Не сжимая, чтобы больно, а гладить до выступающих ран. Тэхен научился этому особенно легко, а я… не смог, сгорел и начал разрушать. — Юнги не дышит больше, боится поддерживающих касаний и выдыхает, когда не получает их. Ему оборачиваться страшно, поэтому жмурит глаза в припадке панической атаки, чувствуя, как истерически дрожат пальцы в кармане куртки. Он не смог, специально забил в себе фрагменты того, как задерживающийся Тэхен возвращался со счастливой улыбкой, ставя пакет апельсинов в прихожей. С улыбкой, потому что вернулся, не потому, что пришел. Такая маленькая разница воспринималась тогда откровенно жестоко, заставляя выкручивать руки, огрызаться, давать волю словам и безумной ревности. Отчаянью. Возможность догорать до самого дна, где непонятные черти проснулись от запахов сильнейшего пожара. Юнги помнит болезненные укусы по шее, синяки на запястьях, когда освободить от одежды больше не означало нежную прелюдию. Нет, это навязывало кошмар, ужас в глазах искренне коньячного цвета. Всепрощающего ангела в домашних штанах и футболке самого Юнги, несмотря на все ухудшающиеся скандалы и разрывы в отношениях. Вспоминает, как в попытках найти ответы метался от советчиков к знающим, смотря на Хосока с Чимином на коленках, который похож на нежного кота со своими рваными прядями. Как долго курил, стирая фильтр в кровь, пытаясь найти стоп-кран в своей разрушительности, необдуманности, эмоциональному диссонансу, по имени "Ким_мое ласковое безумие_Тэхен". — Юнги… Идем домой? — Мин вздрагивает от притихшего голоса, кивая слишком быстро, и разворачивается медленно, пряча взгляд сначала в грязном от следов бетоне, а после в дорожках снега возле подъезда. Сменяющиеся картинки вызывают дикий ужас, желание найти телефон, все контакты, рассказать всю правду Чонгуку, наблюдая, как детская нежная непосредственность будет разлагаться из-за обидных слов. Но самая жестокость только в том, что Чонгук помогает ему раздеться, укладывает в кровать, пахнущую ими двоими, укрывает одеялами и гладит по рукам, зная, что от этого Юнги засыпает легче. Прижимает к себе доверчиво, пока из глаз старшего катятся горькие слезы, разрывая губы в кровь от истошных укусов в попытках затушить вскрики и оры боли.